Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Но это еще не все страдания матери. Опозоривший ее пастух женился на ее родной — зрячей — сестре.

— Откровенно говоря, товарищ Ковалевский, такое даже стыдно рассказывать. Разве только как писателю, для человеческого интереса. Надо проще сказать, что пастух собирал мед из обоих ульев. Тут долго, конечно, рассказывать. Я могу до хрипков говорить и спать вам не дам. Оставим без внимания, где я был, кто чему меня учил, только оказался я наконец на Трехгорке. Бывало, иду на побывку в деревню, как только увижу крышу нашей избы — не было случая, чтоб не заплакал. Жаль мне было мать: сына какого вырастила, а видеть его никогда не увидит, и это даже на веки веков!

Она тоже страдала. Ужасно как разрыдается при встрече и обязательно щупает лицо, ласково лапает и начинает сокрушаться: «Чтой-то ты исхудал,— должно быть, бегал за девками!»

Иногда я ее спрашивал: «Мама, хочешь ли видеть белый свет?» Она отвечала: «Я его не знаю. Кабы знала бы, может, и хотела бы!» Но меня она хотела бы видеть и до сих пор сохраняет привычку — чуть что, брать за лицо, щупать, мять, точно она лепит меня из глины по своему вкусу.

Утром Герасимов накормил меня вкусной пшенной кашей, налил сладкого чая. Спали мы с ним не больше двух часов.

Расставаясь, я сказал ему:

— Ну, ни пуха ни пера! Завтра увидимся.

— Если буду жив,— сказал он, крепко сжимая мне руКу.

И опять вползла под мою черепную коробку противная мысль: по закону развития сюжета Герасимов должен погибнуть. Рассказал о своей жизни, чтобы не исчезнуть без следа, и — погиб! Но какой там к черту закон построения сюжета, такого закона не существует, да и зачем же строить сюжет шаблонно?..

Я видел последние приготовления бойцов Герасимова, видел, как они раскладывали по вещевым мешкам запасные патроны, делали скатки, набивали патронами диски автоматов, прилаживали к поясу лопатки. Немцы начали обстрел. До нас долетел зло визжащий осколок. В небе появился первый «костыль».

Я пошел на КП дивизии — буду там ждать вечера, чтобы с комдивом пойти на НП и следить, как он будет управлять боем. Вот у меня есть уже два твердых ориентира: Белобородов — вверху, Герасимов — внизу.

До боя осталось двенадцать часов. Ясный солнечный день. Гул артиллерии где-то у правого соседа. А здесь, на НП, суетливое лопотанье плотных листьев осин и спокойное, глубокое дыхание сосновой хвои, как бы впитывающей в себя, поглощающей ветер.

19 часов. Сижу на скамейке у избушки комдива. Неожиданно мелькнула яркая фуражка командарма. Сказал мне, что хочет присутствовать при операции, но только где-нибудь в стороне, чтобы не сковывать комдива. Они договорились: комдив будет руководить с НП, а командарм останется в избушке, и под его рукой будет телефон. Он сказал комдиву: «На тот случай, если что-нибудь понадобится и кто-то будет вам препятствовать». Но ему не сидится,— уехал в медсанбат дивизии проверить, готовы ли к приему раненых.

За ужином Белобородов много пьет. Волнуется. Наливает мне, начарту, но не ждет нас, «пропускает» без очереди. Красный, набрякший, глаза мутноватые. Задумывается. Разговор скачущий — с одной темы на другую. Опять сам себе наливает в стакан, никого не угощая. В разговоре нет-нет и проскочит сомнение: «А что, если у нас не выйдет?» Тревожится о связи: «Лишь бы не потерять управление боем!»

Смотрю на ручные часы — 21 час. Как-то там сейчас чувствует себя Герасимов в траншее на исходном рубеже? Через два часа ему начинать ползти.

Неожиданно Белобородов начинает рассказывать о своем брате, депутате Верховного Совета, как он первый в области организовал «пятидворку»—зародыш колхоза. Но не закончил рассказа, опять повторил с тревогой:

— Лишь бы связь была в порядке!

Совсем уже стемнело. Я забрался на сосну, на вышку к наблюдателю. Даже в стереотрубу почти ничего не видно на Семкиной Горушке. По всему фронту редкая ружейно-пулеметная стрельба. Много осветительных ракет. По полету трассирующих пуль хорошо видно, как часто пуля дает рикошет: взвивается от земли под углом к небесам. Никогда не думал, что такой большой процент рикошета. Редкие прожектора голубыми мечами кромсают небо, струи трассирующих пуль бьют по невидимым нашим бомбардировщикам. Вспышки немецких зенитных снарядов — искровые кляксы в небе. С вышки на сосне хорошо слышно, как внизу по всему лесу поют соловьи.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,— Пусть солдаты немного поспят...

Роты начали ползти на два часа позже, чем было намечено планом. Смотрю с вышки на землю, на Семкину Горушку, и не понимаю — почему немцы не видят ползущих. Спят? Ведь уже сильно рассвело! А может быть, роты лежат, а не ползут?

Неожиданно малиново-красные всплески пламени от залпа «катюши». Чего же медлят саперы, не подрывают проволочных заграждений? Или еще не подползли? Ведь одним только залпом «катюши» можно разбудить немцев. А взрывов под проволокой все нет, нет и нет... Слишком долго. Ну, наконец-то охнуло! Два — почти одновременно. Но третий взрыв на правом фланге, то есть как раз там, где ползет Герасимов, запоздал.

Пехота на левом фланге поднялась. Мелкие, как искры, вспышки гранатного боя. Две огненные струи и дымное пламя ранцевых огнеметов.

Минут через двадцать пять взвились зеленые и красные ракеты. Только красные что-то не очень высоко поднялись, получилось не так уж убедительно. Но ведь было условлено, что эти сигналы обозначают: «Семкина Горушка захвачена!»

Артиллерия не заставила себя ждать — сейчас же вслед за сигналами мощный огонь обрушился на немецкие батареи и лег кольцом на обрамление, чтобы отсечь, не пускать немцев обратно к Горушке.

Черт знает что такое — сквозь грохот канонады совершенно отчетливо слышны внизу соловьи. Звук, извлекаемый их живыми, трепещущими голосовыми связками, совершенно иной природы, чем бесноватый вопль рвущегося металла, и не смешивается с ним, как вода с маслом.

С вышки ничего не видно, кроме разрывов снарядов. Сидеть неудобно, затекли ноги. Я спустился вниз. На столике под сосной — рация. Тут же стоит, опершись о ствол сосны, комдив, не сводит глаз с радиста.

Радист:

— Фрицы перешли в контратаку слева от Горушки.

Комдив, задрав голову кверху, кричит:

— Сосна, что видишь?

Наблюдатель кричит с сосны:

— Ничего не вижу. Вижу только гранатный бой. Наших немец забрасывает гранатами.

Радист:

— Хобот-два просит дать огня, немцы лезут от Редьи.

Комдив:

— Дударев только