Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

— Конечно. Вы откуда?

— Я капитан речного транспорта. Работал в Архангельске.

Пока командир не подъехал, я побрился, пристроив свое зеркальце на ветке ольхи и зачерпнув воды из Редьи. Совсем потерлось, потускнело мое зеркальце от пешего хождения — все время трется среди тетрадок в полевой сумке.

Потом пошел посмотреть, что там мастерят за кустарником саперы. Оказывается, они оборудуют дивизионное кладбище. Посыпают песком дорожки; жердями его уже огородили. На всем участке только три свежие могилки, а все остальное приготовлено «авансом». Могилки аккуратно обложены дерном и рамкою из сухого мха. К свежеотесанным столбикам у изголовья прибиты звезды, вырезанные из белой жести консервных банок.

Таким образом, каждый может зайти сюда посмотреть, где его похоронят, если он будет убит.

Зайду на это кладбище еще раз после боя...

Прибыл командарм.

Все роты атакующей группы выстроены для смотра «покоем». Командарм говорил очень живо, раза два сильно рассмешил бойцов, расшевелил их. Сказал, что получил приказ вешать изменников и шпионов, а также немцев, уличенных в зверствах. Опять говорил о снятии судимости, о наградах и присвоении званий, предупреждал, чтоб не было бара-хольства.

Не понравилось мне только, что по пятам за командармом ходил с автоматом его телохранитель, какой-то опереточный в наших условиях: моряк в бушлате, в тельняшке, в бескозырке и в клешах. Особенно нелепы черные кожаные перчатки, такие же, как у «хозяина» — командарма.

18 часов. КП дивизии. Совещание командиров рот и взводов. Комдив Белобородов подробно показывает по схеме, кто что должен взять. Уточняются все условные сигналы. Долго спорят о том, как избежать ротам столкновения друг с другом, когда станут выбивать немцев из траншей, подойдя к Семкиной Горушке с разных сторон.

Решили выдать каждому бойцу белый флажок — он воткнет его на бруствер, когда траншея будет взята. Кроме того, каждый должен иметь повязку на рукаве из полотенца или марли. Пароль: «Сталинград», отзыв: «Есть Сталинград».

После совещания я спросил у командира роты штрафников, лейтенанта, кто он по национальности. Мы с ним сидели на бугорке. Вдруг он встал, смутив меня этим, и отрапортовал во все горло: «Татарин, товарищ капитан!»

Он из Севастополя. Узнав, что я бывал в Крыму, он загорелся воспоминаниями и с трогательной настойчивостью стал уговаривать идти к нему ужинать. Я должен был поговорить с начальником Политотдела дивизии, но обещал, что ужинать приду.

Начподива я не застал, но зато поговорил с другими товарищами. Пока мы говорили, там, где располагалась штрафная рота, стали рваться немецкие мины. Отчетливо было слышно, как с надсадным скрипом работает «скрипун» — немецкий шестиствольный миномет залпового действия.

Когда я пришел в штрафную роту, там все было перепахано. Шалаш татарина снесло воздушной волной. Хворостом на командире изорвало в клочья гимнастерку и сильно его искровенило — поцарапало. Два бойца из его роты убиты и четверо ранены.

Ужина тоже не получилось — миной разнесло в клочья полевую кухню. Но не это огорчало татарина. Он боялся, что его не пустят в бой.

— Если не займу Семкиной Горушки — сам заколюсь!— сказал он.

Ночевал я во втором взводе третьей роты у взводного Герасимова. Здесь произошла редкая встреча, которая не могла меня не удивить.

Блиндаж, где сейчас мы встретились с Герасимовым, очень большой: весь взвод помещается в нем. Отдельная землянка только у Герасимова. Посреди блиндажа горел костер — больше для света, чем для тепла, и бойцы — в этом взводе много пожилых — готовились ко сну. Кто занимался починкой обмундирования, кто пришивал на рукав повязку из полотенца, кто писал письмо.

Когда я вошел к ним и назвал себя писателем из армейской газеты, сидевший у костра Герасимов глубоко вздохнул и сказал:

— Да, знал я одного писателя в Москве, Ковалевского.

Оказалось, что он читал мой роман «Хозяин Трех Гор» и даже разговаривал со мной, когда в клубе Трехгорки была моя встреча с читателями.

Я протянул ему удостоверение и подвинулся так, чтобы костер освещал мое лицо. Герасимов оторопел.

Я даже не могу вспомнить, когда и кто был бы еще так обрадован моим появлением. Объясняется это, конечно, тем, что оба мы из Москвы, оба хорошо знаем Трехгорку, и тем, что в следующую ночь надо идти в бой.

Он предложил пойти в его землянку, где можно будет хорошо отдохнуть, поужинать и без помех поговорить.

— Поговорим о Москве, товарищ капитан, то есть товарищ Ковалевский,— поправился он.

Я не спешил уходить из общего блиндажа. Хотелось понять, о чем призадумались старики Герасимова.

Но и здесь ни слова о возможной гибели. Только один сказал, перекусив желтыми зубами нитку:

— Тихим ходом могу сделать что хотите, а вот если бежать в атаку — сомневаюсь: перехватывает дыхание, и даже я... ломить начинает.

Остальные задумчиво и серьезно перекидываются соображениями: «Вот если бы удалось перейти речку без звука», «Главное — допустил бы он нас до проволоки», «В траншее — там просто: коли, топчи, души. Главное, дойти до траншеи».

Все верят в «катюшу» и в силу нашей артиллерии.

Когда кое-кто уже улегся и в костер больше не подбрасывали хворосту, мы с Герасимовым перешли в его землянку.

Вот кто, должно быть, думает о смерти, хотя сказал об этом всего только один раз:

— Я опасаюсь шальной какой-нибудь пули, шальная — дура. Прицельной стрельбы в темноте быть не может, а вот если разве только шальная...

Не о Москве мы говорили и не о Трехгорке. Всю ночь Герасимов с предельной откровенностью рассказывал о себе, о своей матери, о детстве.

Мать Герасимова ослепла от оспы, когда ей было три года. Несмотря на слепоту и следы оспы, она выросла очень красивой девушкой. К ней многие приставали. Когда ей исполнилось двадцать восемь лет, одному односельчанину удалось ее соблазнить. Она родила сына «без закона», без брака. В ту пору, до революции, это было стыдом и срамом, особенно для слепой, «убогой».

— Родители ее, товарищ Ковалевский, были еще в ту пору живы. Можете себе представить, какую муку приняла моя мать от этого «позора». Девяти лет от роду ее первенец — мальчик — умер.

Через одиннадцать лет она родила второго сына, на этот раз от пастуха. Этот второй и есть Герасимов.

— Опять «позор»,— сказал он.— Родители уже к той поре померли. Тетка прогнала мою мать со двора, и пошла она со мною по миру, стала побираться.

Мать жива до сих пор — ей семьдесят лет. Герасимов очень ее любит за