Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

2 июня.

Солнце. Зег. ляника до сих пор отцвела еще не вся, а уже цветет брусника. Бойцы с азартом гоняют белку с дерева на дерево.

Рукомойник привешен к стволу дерева, срезанного на высоте полутора метров. Набрав в пригоршню воду, наклоняюсь, чтобы ополоснуть лицо, и вдруг из крошечного дупла под рукомойником выпархивает птичка. По лбу у меня пробегает ветерок от ее крыльев; это пеночка или что-то похожее.

В лесу пестро от пятен света и теней. Заливистая, милиционерская трель дятла-кардинала с ярко-красной шапочкой на макушке, переливчатая флейта иволги-самца и кошачьи призывы самки. Этому страстному птичьему диалогу ничуть не мешает пристрелка «катюши», которая время от времени выпускает по цели один или два клокочущих яростью снаряда.

3 июня. Опушка леса южнее Слугина.

Вчера вечером я пришел в танковую роту. Здесь же, на танке, я и ночевал. Броня танка до утра сохраняла тепло от вечерней работы мотора. Ночью душно, приходилось, спасаясь от комаров, укрываться с головой бушлатом, который мне дал командир роты старший лейтенант Инютин. Было тесновато— рядом спал командир роты. На голом металле спать жестко — подостланная под нами плащ-палатка ничего не добавляет. Во время бессонницы не оставляли меня мысли: что случится в бою с этим человеком, вот с этим самым, с которым мы сейчас лежим на теплой броне танка? Надо будет во что бы то ни стало найти этот танк после боя. Инютин поведет в бой девять танков — три взвода.

Вечером видел учебную стрельбу боевыми снарядами.

Инютин выстроил экипаж под самым орудием танка и требовал, чтобы никто не вздрагивал при выстреле. Зачем это нужно? Один паренек, очень похожий на моего племянника Диму, не мог преодолеть в себе этого короткого, как судорога, вздрагивания в момент выстрела. Инютин ррал:

Товарищи, среди нас есть идиоты! Я вас отучу вздрагивать!

Паренек отвечал:

— Товарищ командир,— это со мной бывает, даже когда я работаю молотком.

После стрельб Инютин «с песочком протирал» отстающих: «Отрастили животы, так вас и так!» А самому старшему из этих отрастивших животы 24 года.

В роте встретили меня более чем радушно, я даже пожалел, что сказал Инютину о своей профессии. Заботы обо мне приняли обременительные размеры: во время ужина, сервированного на футляре из-под баяна, развели костер, чтобы меня не донимали комары, и, размахивая плащ-палаткой, гнали дым в мою сторону (вечер был совсем безветренный).

После ужина Инютин неплохо пел под баян. Он очень жизнерадостный, властный, четкий в своих требованиях и подкупающе веселый в нестроевой обстановке.

Когда мы улеглись на танке, подошел помощник Инютина по техчасти и прочел нам письмо от какой-то девушки. Горячее признание в любви и клятвенная просьба, чтобы он вернулся с войны только к ней, пусть даже если будет в тяжелом от ранений состоянии: «Ты — моя первая любовь!»

Сегодня несколько часов просидел в танке — и на месте водителя-механика, и на месте командира танка, «работал» по наводке и стрельбе и подробно записал, что делает в бою радист.

Экипажи приводили в порядок танки. Каждый снаряд вкладывали в казенную часть и вынимали, чтобы не попался какой-нибудь снаряд, который станет помехой при беглом огне.

С минуты на минуту танковая рота ждет приказа к выходу на выжидательные позиции.

Прекрасные люди. Очень хорош восемнадцатилетний малыш, радист Чевелев, помогавший ликвидировать мою танковую малограмотность: белобровый, с озорным вздер-гом маленького носика, живой, как ртутный шарик, смекалистый, находчивый и не знающий, что такое страх.

Пришел парторг, положил бумагу на футляр из-под баяна и стал заполнять анкету на Инютина. Отвечая на вопросы, Инютин дурачился, отвечал заковыристо, вроде: «Сын своих родителей, образца 1920 года, о чем и докладываю!» Но когда дошло до графы о наградах, посерьезнел и сказал:

— Оставь местечко — хоть посмертно, а за Семкину Горушку наградят.

Поймав мой пристальный взгляд, Инютин добавил:

— Бой — это картежная игра. Уверенность — одно, но все бывает.

9 июня.

Завтра бой.

Вчера вечером гуляли между Слугином и Ольхами.

Инютин опять пел с чувством романсы. Пел о любви, а к женщинам относится с презрением. «Женщина — провокатор твоего кармана. Женщина хороша, только когда в кармане у тебя есть деньги».

Да что там женщины — он не щадит и родного отца («Проститутка, старовер») за то, что отец не дал ему образования, взял из школы после седьмого класса, хотя имел два дома, три коровы. Инютин украл у него 25 рублей и убежал из дома, когда ему было пятнадцать лет. Сначала работал чернорабочим в доме для глухонемых, потом арматурщиком на постройке мостов. Отсюда попал в военную школу. Матерится на каждом шагу, выбирая при этом виртуозные варианты. И тут же жалеет, что не умеет «держать себя в обществе культурно». Иногда он на полном серьезе говорит почти лозунгами:

— Кто я такой был? Родина меня воспитала! Теперь что мне остается делать? Командовать вот этими людьми и вести их в бой!

Был у нас разговор о стоимости оружия.

Инютин:

— Патрон стоит двадцать две копейки, винтовка — восемьдесят рублей, снаряд — сто пять рублей (семидесятишестимиллиметровый), танк «Т-34» — семьсот тысяч рублей.

Ч е в е л е в:

— Так это выходит, что немец дорого нам обходится? Инютин:

— Ничего, если с каждого немца снимать стружку выгодно будет!

После этого Инютин запел:

Ах эта серая коза

Из вашего колхоза —

Дает пол-литра молока И воз навоза.

Во время прогулки, как рефрен, то помпотех, то кто-нибудь из командиров танка скажет:

— Вот выйдем из боя живые... тогда...

И так много раз за вечер.

Спали мы с Инютиным опять на теплом танке, и опять нас донимали комары. Разбудил мелкий, как мошкара, дождик. Вот уж некстати,— и без того нелегко танкам мять брюхом кочки, ползать по болотам.

10 июня. 13 часов. Берег Редьи.

Территория штрафной роты. Сейчас сюда подойдут две стрелковые роты. Собирается вместе вся атакующая группа, которая все это время готовилась к захвату Семкиной Горушки.

Дождь перестал. Пасмурно и тепло. Вдоль берегов Редьи в кустах ольшаника изо всех сил поют соловьи.

Я удачно пришел — ожидают командарма.

До поляны, где собирается группа, меня проводил бледный, очень изможденный боец. Он несколько раз был ранен и пять раз ходил в атаку. О себе говорит: «Весь истек кровью».

Я спросил его:

— Это штрафная рота?

— Да. Только ее так не называют. Особая пятьдесят третья стрелковая рота.

— Правильно.

— Со всяким