Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

А жаворонки поют опять!

Подсчитали на глаз кучность немецкого минометного залпа: на каждые десять квадратных метров упало по одной мине.

Я разговаривал с одним из артразведчиков. Водолаз из московского Освода, доброволец, сражался в партизанском отряде. Скучает, томится в обороне, мечтает опять попасть к партизанам.

У меня усталость и безразличие ко всему. Ощущение такое, что все, что вижу сейчас, давно знакомо. И даже то, что безусловно ново для меня, все равно воспринимаю тупо. Есть какой-то предел для нервных клеток — дальше они уже не ощущают. Может быть, здесь возможна аналогия с глазом: он видит по отдельности спицы вращающегося колеса только до какой-то скорости, а дальше спицы уже сливаются в сплошной круг и неразличимы.

Через час-два буду наблюдать работу командарма на передовой. Неужели все это неинтересно? Устал! Яркий дневной свет грубо режет глаза, хочется закрыть их и как можно дольше не открывать.

В роту приходит связной. Командиров полков зовут на КП батальона — метрах в восьмистах отсюда.

Опять идем с надеждой «авось немцы не заметят» — во весь рост и лишь чуть пригибая голову. Идем по открытому месту, где немцы, конечно, нас видят. Каждый отлично понимает, что так делать недопустимо, но каждый боится, как бы его не заподозрили в трусости. Кто-то сказал, что надо бы рассредоточиться, и все-таки пошли кучно. Сошло и на этот раз.

Вот и командарм под сосной. Около нее сколочен столик, такой же, как на даче в саду. На верхушке сосны — наблюдатель с телефоном. У командарма франтовская, кокетливая кобура маузера, такие были в ходу только во время гражданской войны: по темно-коричневому дереву обильная инкрустация из полированного алюминия (две винтовки перекрещиваются на фоне мишени и две никелированные спирали обвивают всю кобуру). На нем яркая нарядная фуражка, которая, не будь вокруг сосны кустарника, бросалась бы в глаза за два километра.

Командарм сказал:

— Ставлю перед вами задачу: захватить Семкину Горушку и закрепиться на ней. Это нам необходимо для общего улучшения позиций. Ответственность за решение задачи возлагаю на комдива товарища Белобородова.

Голос у командарма простой, будничный, словно дело происходит на занятиях, но говорит он немного тише, чем обычно, и это придает голосу оттенок доверительности.

Белобородов деловито разворачивает на столике схему в крупном масштабе, начерченную от руки. Не отрывая от нее глаз, он говорит, обращаясь к командирам полков:

— Нам приказано взять Семкину Горушку! Я принял такое решение: силами двух рот ворваться в Семкину Горушку с северо-запада и силою штрафной роты ворваться с юга. Ночью с пятого на шестое роты, начиная с двадцати трех ноль-ноль, без единого выстрела ползут к проволочному заграждению. Под проволокой заранее будут заложены толовые заряды. Когда пехота проползет до тридцати — пятидесяти метров, саперы электровключателем издали взорвут заряды. Через проходы пехота устремляется вперед, забрасывает траншею ручными гранатами, врывается в нее и работает штыками. Вместе с пехотой действуют огнеметчики со своими ранцевыми огнеметами. За пехотой проходят танки с десантом,— они помогают закрепиться в Семкиной Горушке и будут отбивать вместе с пехотой немецкие контратаки. Другой вариант, если внезапность не удастся: артиллерия по сигналу обрабатывает Семкину Горушку, а потом по другому сигналу — атака-бросок.

После Белобородова говорит начартиллерии, потом опять берет слово командарм:

— Задача вам ясна. Теперь я скажу, как надо действовать.

Он детально разбирает три периода: 1) подготовку к атаке, 2) атаку, 3) отражение контратаки и действие на глубину.

Работа артиллерии: 5 минут — налет, 10 минут — методический огонь и опять 5 минут — сильный налет. Огонь окаймляет Семкину Горушку, подавляет цели и отсекает резервы немцев.

«Артиллерия — душа вон — обязана подавить точки». Артиллеристы должны составить точный план-график с нумерацией целей и с указанием: какой командир отвечает за их подавление и в какой срок.

Сегодня же начинать пристрелку. Составить график, чтобы не спугнуть врага недопустимой одновременностью пристрелки. Он должен думать, что ведется обычная, ежедневная стрельба.

Для раций составить разговорные таблицы с простейшими условными словами, чтобы можно было разговаривать открытым текстом. «Карандаш» — пехота подползла к проволоке, «гвоздь» — ворвалась в траншею и т. д.

Отметить марлевыми бинтами проходы; по сторонам — фары, чтобы ослепить врага и отвлечь внимание.

Одновременно на территории 23-й гвардейской стрелковой дивизии — демонстрация. За несколько дней до атаки здесь организуется усиленное движение отрядов «по колесу». Один и тот же отряд проходит на глазах у немцев поляну, скрывается в лесу, затем появляется с прежней стороны на поляне в несколько видоизмененном построении. Враг подумает, что здесь мы сосредоточиваемся.

Помимо демонстрации пехотой, по ночам запускать трактора. Пускай немцы думают, что это танки. Посадить бойцов в лес — пусть жгут костры, создают впечатление насыщенности пехотой. Конечно, немцы откроют стрельбу. Ничего!

Все ближайшие дни надо проводить усиленную учебу-репетицию с атакующими ротами. Пехота узнает о задаче только 5-го.

Репетиция будет в Слугине. Там созданы все условия, с какими бойцы встретятся при атаке Семкиной Горушки: траншея, чучела, изображающие немцев, колючая проволока, забор.

Учение прошло хорошо. Трескотни было много, толовые шашки дали взрыв большой силы,— проходы получились широкие.

Не обошлось без жертв: у проволочного заграждения легко ранены два бойца, серьезно ранен связист, который обходил линию и не подозревал о репетиции.

После занятий — слишком длинная речь командарма перед строем. Он не учел, что бойцы до пояса мокрые,— они вброд форсировали Редью.

Командарм обещал за взятие Семкиной Горушки снять судимость со штрафников. Обещал всем перед боем по 150 граммов водки.

— Не напою вас, а для здоровья, чтоб не простудились. Кому много — пусть поделится с товарищами.

Народ в пехоте отличнейший, командиры рот — молодые крепыши.

Обратно на КП дивизии — верхом. Я становлюсь джигитом. Стыдно было отставать от командиров, и я тоже пер шесть километров хорошей рысью в облаке пыли (нас ехало человек двенадцать). Были мгновения, когда вдруг начинало казаться, что я могу очутиться на земле под копытами всей кавалькады. Но я взял себя в руки, выдержал аллюр, и вот даже ноги не болят и все прочее в порядке.

Но какая красота! Тесная кучка мчащихся всадников. Белая ночь. Сырой запах леса и травы на полянах, порою перебиваемый сухим запахом пыли, и — соловьи, соловьи, соловьи! — голоса их не мог заглушить даже слитный топот наших коней. А по рубежу — чистые, металлические вспышки