Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Радист:

— Хобот-два спрашивает, дадите огня или нет?

Комдив телефонисту:

— Свяжитесь с третьей ротой!

Телефонист:

— Нет связи с третьей ротой!

Комдив одному из офицеров:

— Скажите Петрову: кровь из носа — пусть восстановит связь!

Радист:

— Хобот-два просит дать огня по реке! Говорит, дали слишком вправо, дайте ближе, левее!

Комдив вытащил из кармана большую луковицу и, не очистив ее, откусывает и нервно жует, потом матерится и спрашивает радиста:

— От чего левее? Что за команда,— так их и так! От чего левее, от меня это, может быть, правее?

Радист:

— От Векшино едут к Пескам тридцать немецких грузовых машин с людьми.

Комдив:

— Вызовите третью роту, налажена связь с третьей ротой? (Это там, где мой Герасимов.)

Радист:

— Хобот-два просит огня, немцы поднялись в рост.

Не могу записывать — слишком переживаю и не успеваю схватить всех реплик и диалогов. И не совсем это удобно — возиться сейчас с тетрадкой: комдив то и дело косится на мой карандаш — его это стесняет и отвлекает.

12 июня. Бор.

Я не имел никакой возможности записывать хронику событий под Семкиной Горушкой. Отбить у немцев Горушку не удалось — она осталась в их руках.

Через сутки после неудачи я ездил верхом в медсанбат (около Пересы). Говорил со многими, раненными в бою за Семкину Горушку. Они-то и помогли мне понять, что там произошло.

Бедный Герасимов. Герасимов погиб. Труп его остался у немцев. В этом нет никакого сомнения. Несколько раненых бойцов из его взвода видели, как он упал. Один сказал мне о нем:

— Остался лежать в траншее. Лежит на правом боку. Левая вот так прижата к груди, глаза закрыты, а в лице хоть бы капля крови. Успокоился наш взводный, отвоевался.

После медсанбата я поехал верхом искать роту Инютина. Долго рыскал. Сопровождавший меня связной не знал дороги.

Два раза подо мной падала лошадь. Первый раз провалилась на гати. Я спрыгнул, чтобы она не поломала себе ноги, и увяз в торфяной жиже. Пришлось обмываться водою из воронки.

Второй раз лошадь упала на открытой поляне. Я погнал ее через поляну карьером, потому что местность простреливалась немцами. Когда она упала на всем скаку, я вылетел из седла. Падая, я успел заметить, что лошадь как бы завалилась на голову. У меня была полная иллюзия, что лошадь убита. Я мгновенно подхватился на ноги и что есть духу побежал, чтобы скорее миновать простреливаемую немцами поляну. Вдруг слышу за собой топот коня. Сердце мое наполнилось нежностью к умному животному: значит, конь жив, и вот он, сохраняя преданность человеку, догоняет меня. Но это было еще одно заблуждение. Конь просто скакал, чтобы догнать другого коня, на котором связной пересек опасную поляну раньше меня.

Удивляюсь, что при падении у меня не пошла кровь носом,— я здорово ударился об землю грудью и лицом. Спасло меня от тяжелого ушиба только то, что в этом месте зыбкий торф и высокая трава. Впрочем, не будь этого — не споткнулась бы и лошадь.

Нашел-таки я исходную, перед боем, позицию танков. Но никого из танкистов здесь не оказалось. Какой-то лейтенант сказал, что искать их надо где-нибудь под Коломной и, не теряя ни минуты, сматываться отсюда.

— Товарищ капитан, здесь не останавливаются с лошадью.

— А разве немцы видят?

— Не в том дело,— сюда он все время садит из минометов.

В этот день я проехал верхом тридцать километров и наконец-то нашел Инютина — действительно под Коломной. Из девяти танков роты, ворвавшихся в Семкину Горушку, только танк Инютина да еще комвзвода Комара вернулись из боя — остальные подбиты и сожжены.

Да, это тот самый танк, на броне которого два дня тому назад мы спали вместе с Инютиным. Инютин в госпитале — он дважды ранен,— в его танк попало два снаряда-болванки. Они не пробили броню, но от удара внутри отскочили пупырышки — неровности литья, и вот ими Инютин и был нашпигован. Рана несерьезная, но кровоточит все: лицо, грудь, обе руки.

Он приказал радисту передать в штаб по рации:

— Командир ранен, но остается в бою!

После второго ранения Инютин обессилел. Башнер Галкин его перевязал. Видя, что оставаться в Горушке дальше бессмысленно, водитель вывел танк в безопасное место, вернулся в кустарник на исходное положение.

Итак, Семкина Горушка была нами освобождена. Но удержаться в ней не удалось — немцы подбросили на машинах подкрепление и захватили ее опять.

Почему же это произошло?

Пехота, ворвавшись в немецкие траншеи, не успела переоборудовать их так, чтобы можно было стрелять в обратную сторону и отражать контратаки немцев. Наши боевые порядки видны с Семкиной Горушки как на ладони. Но обернись назад — земляная стена ничего не дает видеть; в стене нет ни амбразур для винтовок и автоматов, ни площадок для пулеметов. Отбиваться от контратак невозможно.

Как только наша пехота вскочила в траншею, надо было, не теряя ни минуты, переоборудовать ее. Этого сделать не успели. Какой бы мощной ни была поддержка артиллерии — пехота ничего не могла сделать: в траншее она сидела как слепая.

От Коломны немного проехал в танке Комара. Удивлен, что в нем так покойно сидеть — хорошая амортизация.

Ночевал в Коломне в блиндаже регулировщиков. Ровно год я не был в этой деревне. От нее почти ничего не осталось. А какая это была красавица!

12 июня.

Как все изменилось. Помню, в мирное время один только вид патрона на письменном столе вызывал настороженность, тревогу. А теперь трясешься на ухабах в машине, сидишь на снарядах, которые под тобою звенят и брякают, едешь на оперенных авиабомбах, взлетая и грохая на выбоинах, топчешь ногами снаряды в танке. Патроны таскаешь в кармане, не боясь, что, падая или стукнув обо что-нибудь карманом, можешь разбить капсюль. Спишь, а в головах — вещевой мешок, где вместе с бельем тоже понапихано патронов.

По-прежнему возникает неприятное чувство, когда в избе товарищи начинают возиться с автоматами — чистят, щелкают спуском. Но эта тревога оправдана: у нас в отделении несколько раз были нечаянные выстрелы.

Есть приказ по СЗФ о мерах осторожности: за два месяца из-за небрежного обращения с оружием произошло 167 несчастных случаев.

Рузвельт сказал, выступая перед делегатами конференции объединенных наций по послевоенным продовольственным вопросам:

«Свобода от нужды и свобода от страха тесно связаны друг с другом. Наши конечные цели могут быть