Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Достоевского. В январе 1881 года, когда русская армия захватила крепость Геок-Тепе в Туркестане, Достоевский отметил это событие в своей газетной колонке. Он выступил против «западников», которые не видели смысла в завоевании Средней Азии, опасаясь, что это будет препятствовать признанию России в качестве европейской державы. «Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века», – писал Достоевский. «Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), – этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века…»[1315] Вновь обретенное взаимодействие с Азией оказалось бы более плодотворным:

…[с поворотом в Азию, с новым на нее взглядом нашим, у нас может явиться нечто вроде чего-то такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку. Ибо воистину Азия для нас та же не открытая еще нами тогдашняя Америка. С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил. <…> В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда, только бы началось движение. <…> Где в Азии поселится «Урус», там сейчас становится земля русскою. Создалась бы Россия новая, которая и старую бы возродила и воскресила со временем и ей же пути ее разъяснила[1316].

Рассматривая это эссе вместе с Пушкинской речью, вспоминаешь, что российские государственные деятели часто использовали мнимое сочувствие русских к другим народам в качестве оправдания империализма, особенно в азиатских частях империи, где Россия могла сыграть «цивилизаторскую» роль. Такая точка зрения описывала Российскую империю как оправданное филантропическое начинание в отличие от других европейских империй, которые якобы были нелегитимными, принудительными и эксплуататорскими. Способность к чревовещанию была особенно важна в Азии, где, как оказалось, скрытым мотивом было не признание нерусских культур, а миссия по распространению русской культуры[1317].

Имперская идеология шла рука об руку с господствующими взглядами на культурную ассимиляцию, которая – по мере развития изучения истории России в XIX веке – стала рассматриваться интеллигенцией как повсеместный и центральный аспект ее прошлого. Этот мотив присутствовал в работах большинства крупных историков, но особенно ярко он проявлялся у тех, кто придерживался более популистских взглядов. Расширение России как сухопутной империи, обеспечивавшее легкость расселения славянских крестьян в присоединенных регионах, часто упоминалось как ключевое отличие российского колониализма от его западноевропейских аналогов. По мнению многих представителей российской элиты, возможности культурного взаимозаимствования делали Российскую империю более естественным, гуманным и, следовательно, оправданным начинанием по сравнению с заморскими империями Великобритании и Франции, ключевых соперников России в XIX веке. Таким образом, Российская империя могла быть представлена как нечто более благостное, чем империя: органичное развитие русского национального государства, в конечном счете с однородным населением[1318]. Хотя сторонники такого взгляда на историю России обычно не отрицали, что культурная ассимиляция была двусторонним процессом – русские менялись по мере приобретения новых культурных черт, привычек и даже крови (смешение рас и этнических групп обычно не вызывало у русских неприятия), – они почти всегда соглашались, что русификация была и должна была быть доминирующей тенденцией. Особенно в восточной и южной частях империи русская культура считалась превосходящей культуру коренных жителей и поэтому должна была преобладать при смешении народов. Нормативно ассимиляция означала русификацию[1319].

В то время как многие россияне воспринимали экспансию и колонизацию империи в положительном свете – как механизм, с помощью которого Россия утвердила свой национальный характер и идентичность, некоторые люди (как правило, этнографы) обращали внимание и сокрушались о том, что в результате были уничтожены народы и культуры меньшинств. Эта озабоченность была особенно заметна в Сибири, где коренное население было малочисленным, рассеянным и к концу XIX века, казалось, вымирало из-за свирепствующих болезней, изменений окружающей среды, кризисов с обеспечением средствами к существованию и бедности. Некоторые революционные изгнанники занялись этнографией и посвятили себя привлечению внимания общественности к этому кризису. Одним из них был Николай М. Ядринцев, который в своей книге «Сибирь как колония» (1882) отстаивал идею Сибири, свободной от российского государственного господства, и обвинял в грядущем вымирании некоторых сибирских народов различные последствия русской колонизации[1320]. Ядринцеву ответили более консервативные комментаторы, такие как М. А. Миропиев, который настаивал (с некоторой степенью обоснованности) на том, что его коллега неправильно определил процесс русификации – из-за близости коренных жителей к русским поселениям – как биологическое вымирание[1321]. Хотя культуры, возможно, и вымирали, говорили эти критики, это происходило не потому, что большое количество людей умирало от голода, а потому, что они постепенно превращались в русских, и этот процесс, по их мнению, был выгоден с экономической и культурной точки зрения («вымирание как выживание», по словам Юрия Слезкина)[1322].

Выдающийся этнограф XIX века Иван Николаевич Смирнов на основе лингвистических и культурных данных тщательно проследил этническую историю восточной России, чтобы зафиксировать постепенную ассимиляцию русско-христианской культуры несколькими финно-угорскими народами-анимистами – мордвой, черемисами (мари), вотяками (удмуртами) и пермяками (коми). В своих работах об этих народах Смирнов утверждал – в торжественном тоне, который невозможно не заметить, – что даже без прямого вмешательства царского государства язык, религия и обычаи русских (и даже их кровь) со временем были настолько глубоко усвоены малочисленными общинами в некоторых регионах, что наблюдатели могли бы принять ассимиляцию либо за отток населения, либо за биологическое вымирание этих народов.

Смирнов иногда пытался предсказать, сколько времени пройдет, прежде чем последний представитель того или иного финского народа станет русским, оставив о существовании племени лишь смутное воспоминание[1323]. Он мог бы не выглядеть столь зловещим в простом описании этого процесса, если бы не его роль в нашумевшем деле о мултанском человеческом жертвоприношении, в ходе которого стало очевидно, что Смирнов считал некоторые культуры коренных народов Среднего Поволжья следует уничтожить из-за их абсолютной дикости[1324].

Смирнов был одним из главных российских сторонников эволюционизма – доминирующей школы антропологической мысли в США и Великобритании. Хотя эволюционизм в некоторых отношениях был радикально более терпим к этническим различиям, чем предшествующие школы мысли, он также мог служить научной основой для оправдания или поощрения геноцида. Как показал Джордж Сток на примере британских ученых и уничтожения тасманийцев, некоторые эволюционистские этнографы и антропологи фактически стремились к уничтожению (по возможности путем ассимиляции, по необходимости – другими способами)