Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

самих офицеров от тяжелого положения горных жителей, которые были убиты в большом количестве за то, что осмелились защищать свою свободу от русских. Как еще эти люди, которые утверждали, что ценят горские народы и их культуру, могли пособничать своим генералам в уничтожении практически всего кавказского населения с 1830-х по 1860-е годы?[1302] Самое главное, эта фигура речи подразумевала, что русским место в этом регионе, в то время как для многих из живущих там народов уже нет. Простое повторение того, что ранее утверждали Пестель и Гагемейстер, подготовило агентов разрушения к выполнению их задачи и заставило широкую общественность принять истребление кавказских аборигенов. Таким образом, культ кавказца функционировал для русских психологически как образная форма геноцида и механизм, обеспечивающий реальный геноцид, осуществляемый военным путем.

Формирование идентичности вокруг театров военных действий и названий проживающих там народов продолжалось до конца XIX века. Русские офицеры в более поздних войнах были известны как «болгары» (в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, которая отчасти была войной за освобождение Болгарии от османов) и «туркестанцы» (в завоевании Туркестана в 1880-х годах)[1303]. На первый взгляд, болгарский ярлык не подходит, потому что болгары не были врагами России в Русско-турецкой войне, но он может быть ключевым для понимания других случаев. В случае с Кавказом и Туркестаном использование русскими «вражеских» имен было привлекательным, поскольку эти народы побеждали не столько за оскорбления в адрес России, сколько за сопротивление российскому продвижению, которое якобы должно было их цивилизовать и даже освободить. Таким образом, эта языковая традиция действовала только в ситуациях, когда «другие» традиционно считались низшими (либо «младшими братьями» славян, либо неевропейцами) – настолько низшими, что их присутствие имело значение лишь постольку, поскольку свидетельствовало о более высоком статусе русских[1304]. Но принятие солдатами имен этих народов на самом деле оправдывало их уничтожение. Появление новых «кавказцев» и «туркестанцев» из России помогало русским мысленно начать очищать регионы от коренных жителей, чтобы сами русские могли туда переселиться. Разумеется, этот прием вновь возник в 1980-е годы, когда Советский Союз попытался установить контроль над Афганистаном. Советские солдаты, служившие там, а затем и ветераны войны стали широко известны как «афганцы».

Последний показательный пример из царской эпохи относится к невоенному контексту. Русские студенты антиисламского отделения Казанской духовной академии в 1860-х годах были известны как «татары», потому что развивали знания о татарской культуре посредством лингвистических и религиозных исследований. Те, кто начал учиться на этом отделении, но прекратил, назывались «отпадшими» – язвительная ссылка на некоторых татар, которых готовили к обращению в христианство[1305]. Давая себе этноним своих подопечных, студенты выражали определенное родство с татарским народом, но фактически отвлекали внимание от весьма негативного влияния их будущей работы в качестве миссионеров на татарскую культуру. Действительно, они будут стремиться разрушить эту культуру (поскольку в конечном счете они планировали превратить татар в русских посредством конверсии), но, называя себя «татарами», они убрали из истории реальных татар, сосредоточили все внимание на себе и таким образом скрыли разрушительные цели своей будущей работы[1306].

Великодержавное чревовещание и геноцид путем ассимиляции

Я утверждал, что идея геноцида в имперской России далеко не ограничивалась военной сферой, ее технологиями и стратегиями; имперские дискурсы, циркулировавшие в российском официозе и обществе в более широком смысле, также давали повод для геноцидных фантазий. Геноцидный подтекст кражи этнической идентичности был в значительной степени неосознанным или подсознательным, но тесно связанные с ним способы мышления были гораздо более явными и более заметными. Один из них, который я называю «великодержавным чревовещанием», был наиболее известным образом сформулирован Федором Достоевским в 1880 году. Другой – ассимиляционный дискурс, предусматривавший исчезновение колонизированных народов.

Поводом для имперской апологетики Достоевского стало открытие памятника Пушкину в Москве (что, вероятно, послужило формальным началом культа Пушкина, который процветает в России и по сей день)[1307]. В своей речи, прославляющей поэта, Достоевский утверждал, что главным достоинством Пушкина была его способность говорить не только за русских, но и за весь мир: «Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность»[1308][1309]. Хотя Достоевского больше всего волновало то, что Пушкин уловил европейскую ментальность[1310], он также упомянул о том, что в одном из своих стихотворений Пушкину удалось взять на вооружение голос Востока. За несколько десятилетий до этого писатель Николай Гоголь обратил внимание на способность Пушкина улавливать чужие этнонациональные ментальности[1311], но Достоевский сделал новый поворот, приписав этот элемент пушкинского гения всему русскому народу. «Способность эта есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем народом нашим, и, как совершеннейший художник, он есть и совершеннейший выразитель этой способности, по крайней мере в своей деятельности, в деятельности художника», – говорил он[1312]. И он давал понять, что видит в этой способности нравственную добродетель и выражение доброй воли. «Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), – провозглашал Достоевский, – а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите»[1313].

Любовь русских ко всему человечеству, по мнению Достоевского, позволяла им «носить в себе всеединящую душу, для того чтоб заключать в себе способность не ненавидеть чужие народы за то, что они непохожи на нас; для того чтоб иметь желание не укрепляться от всех в своей национальности, чтоб ей только одной все досталось, а другие национальности считать только за лимон, который можно выжать (а народы такого духа ведь есть в Европе!)»[1314]. Однако, противопоставляя европейскую жадность и эгоизм русскому великодушию и доброжелательности, Достоевский превратил притязания русских на сочувствие и культурное понимание в узколобую идеологию, подобную притязаниям расистских неославянофилов на славянское духовно-культурное превосходство. По сути, добродетели, присущие русским, были сведены на нет высокомерным утверждением, что только русский народ обладает такими чертами характера.

То, что такая альтруистическая идеология может иметь агрессивную корыстную изнанку, стало еще более очевидным спустя полгода в одном из последних произведений