Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

2. Разделить все Сии Кавказское Народы на два разряда: Мирные и Буйные. Первых оставить на их жилищах и дать им российское Правление и Устройство а Вторых Силою переселить во внутренность России раздробив их малыми количествами по всем русским Волостям и

3. Завезти в Кавказской Земле Русския селения и сим русским переселенцам роздать все Земли отнятыя у прежних буйных жителей дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних (то есть теперешних) его обитателей и обратить сей Край в спокойную и благоустроенную область Русскую. Все подробности сего меропринятия предоставляются распоряжению Временнаго Верьховнаго Правления[1284][1285].

Поскольку неясно, действительно ли «мягкие и дружественные средства» применялись к этим народам до того, как они поняли, что русские пытаются завоевать их и их территорию (к моменту написания Пестелем книги война уже шла полным ходом), возникает вопрос, определил ли Пестель «природу» кавказских народов или просто их позицию по отношению к перспективе обретения субъектности в России.

В этом отрывке есть две поразительные особенности. Первая – это стремление Пестеля стереть память о присутствии этих людей на Кавказе – столь же тщательно, как это было сделано в 1860-х годах и в ходе этнических чисток XX века. Главное отличие от черкесских событий состоит в том, что Пестель хотел изгнать кавказцев вглубь России, а не за пределы империи, но достаточно очевидно, что после «проникновения» в Центральную Россию небольшими группами кавказские народы должны были полностью ассимилироваться (или даже вынуждены). Пестель подразумевает, что нужно стереть не просто их присутствие в одном месте, а само их существование как группы. В его плане эти идентичности и культуры (хотя он мог бы и не использовать слово «культура» для описания народов, которые он считал полудикими), попросту говоря, подлежат уничтожению. Поскольку Пестель предписывает уничтожить идентичность группы, не убивая при этом составляющих ее индивидов, он стремится к культурному геноциду. Но мы также можем предсказать, что если этот план будет реализован, то в результате его осуществления погибнут достаточно людей, чтобы считать это физическим геноцидом.

Второй поразительный факт: хотя Пестель считал некоторые кавказские народы военной угрозой для России и Россия уже находилась в состоянии войны с ними, его пропаганда этнических чисток «неблагонадежных» народов в приведенном выше отрывке проистекает не столько из соображений военной безопасности, сколько из его представления о том, что воинственные народы препятствуют обогащению Российского государства за счет торговли. (Многие декабристы были аналогичным образом озабочены повышением экологической производительности и эффективности России, и экономические аргументы сыграли свою роль в их настойчивом требовании отмены крепостного права – позиция, которая мотивировала их восстание не меньше, чем желание изменить политический строй России.) Эта идея противоречит представлению о том, что желание избавить Россию от определенных слоев населения возникло в первую очередь в рамках институтов и интересов вооруженных сил.

Примерно через 20 лет после трактата Пестеля другой экономический аргумент в пользу насильственного переселения народов появляется в докладе советника по экономическим вопросам Юлия А. Гагемейстера (или Хагемейстера, который в конце 1850-х годов стал директором канцелярии министерства), направленном в Министерство финансов России. Гагемейстер был командирован в Закавказье как минимум дважды, в 1835 и 1844 годах, чтобы изучить экономику региона и его роль в международной торговле, а также предложить реформы. Некоторые разделы отчетов, представленных им после последней поездки, носят этнографический характер, в них описываются общины региона, их экономическая деятельность и роль, причем количественные данные практически не используются. В одном из отчетов, «Основные промышленные силы Закавказья», экономист довольно подробно описал проблему искоренения кочевничества в регионе:

Надо признаться, однако, что кочеванье дотого обратилось здѣсь въ привычку, въ особенности у Мусульманъ живущихъ въ жаркихъ мѣстахъ края, притомъ оно такъ свойственно климату и гористому мѣстоположенію Закавказья и наконецъ столь соблазнительно для всѣхъ, что едвали предвидится возможность въ короткое время пріучить къ осѣдлости всѣхъ безъ изъятія туземцевъ. Между-тѣмъ, это крайне вредно уже по тому одному, что время перекочевки всегда есть время разбоевъ и воровства, въ особенности въ пограничныхъ мѣстахъ, гдѣ отыскать виновныхъ нѣтъ никакой возможности. Во всякомъ случаѣ, не льзя не пожелать по крайнеи-мѣрѣ того, чтобы, въ то время какъ стада, при наступающихъ жарахъ перегоняются изъ долинъ на горы, ихъ сопровождали одни только пастухи и чтобы въ тѣхъ низменныхъ мѣстахъ, гдѣ климатъ не слишкомъ нездоровъ, хозяева оставались и на лѣто въ зимнихъ своихъ обиталищахъ. Главнымъ условіемъ къ тому должно быть, чтобы кочевые жители не ограничивались единственно скотоводствомъ, но имѣли-бы свои пашни и сады. Въ краѣ существуютъ разительные примѣры, что страсть къ кочеванью происходитъ болѣе отъ народныхъ привычекъ и даже прихотей, чѣмъ отъ естественныхъ обстоятельствъ, которыя дѣлали-бы это неизбѣжнымъ и неотвратимымъ[1286].

Майкл Ходорковский[1287] утверждает, что российская антипатия к кочевничеству была давней традицией: превращение фронтирных степных земель в имперские пограничные территории между 1500 и 1800 годами было, по сути, переходом от пастбищ кочевников к сельскохозяйственным или промышленно полезным землям. Причины были как военными, так и экономическими:

Хотя в XVIII веке растущая военная, экономическая и политическая мощь России позволила существенно снизить риск набегов, необходимость превращать пастбища в сельскохозяйственные колонии и промышленные предприятия привела к продолжению курса на конфронтацию с соседями. Вне зависимости от того, какая задача стояла во главе угла – прекратить набеги кочевников или заселить и распахать новые земли, – опыт, накопленный российским правительством, диктовал один и тот же вывод: кочевой образ жизни должен исчезнуть[1288].

Хотя Ходорковский считает, что этот проект был в основном завершен в XVIII веке, Россия, конечно, приобрела новые кочевые популяции в ходе более поздних завоеваний. Просвещение теперь предлагало квазинаучные причины для стигматизации неземледельческого населения: кочевников считали в корне нецивилизованными, а потому малозначимыми и малоценными, и ожидалось, что в конце концов они либо подчинятся движению человеческого прогресса, осев (приверженцы просветительской мысли обычно считали их способными на это), либо, по крайней мере, уберутся с его пути. Учитывая контекст западных вызовов российской экспансии и заботы о военной безопасности и экономическом развитии, нетрудно понять, как российские правители в XIX веке могли проявить нетерпение и разочарование медленным процессом расселения кочевников и захотеть просто изгнать их[1289].

Помимо заботы об экономическом развитии империи, негативное отношение к нехристианским религиям также сыграло свою роль в предложениях Гагемейстера и Пестеля об изгнании населения. В своем докладе о Закавказье Гагемейстер упоминает:

Что