Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

1944 года «Правление государств “Оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe): «Вообще говоря, геноцид не обязательно означает немедленное уничтожение нации, за исключением случаев, когда оно осуществляется путем массового убийства всех членов нации. Оно скорее означает скоординированный план различных действий, направленных на разрушение важнейших основ жизни национальных групп с целью уничтожения самих групп». Составными частями такого плана, писал Лемкин, были бы действия, ориентированные на «дезинтеграцию политических и социальных институтов, культуры, языка, национальных чувств, религии и экономического существования национальных групп, а также на разрушение личной безопасности, свободы, здоровья, достоинства и жизни людей, принадлежащих к таким группам»[1263]. Эта формулировка обширна и содержит, по крайней мере, три важных аспекта, опровергая распространенное мнение о том, что этот ярлык применяется только к наиболее драматичным преступлениям, напоминающим нацистский Холокост: 1) геноцид включает в себя не только физическое убийство народов, но их культурное и/или моральное уничтожение; 2) такое уничтожение может быть предпринято или направлено на немедленное уничтожение, или же оно может происходить постепенно в течение длительного периода времени; 3) геноцид определяется намерениями и целями в той же степени (если не большей), что и результатами.

Такое определение подрывает распространенное мнение о том, что любое расследование возможного геноцида в российской истории должно касаться только советской эпохи. Также и в царскую эпоху в списке тягот, которые Российская империя навязывала народам, входившим в ее состав, было много такого, что, казалось бы, подпадает под одну или несколько категорий Лемкина. Неудивительно, что геополитические, военные и экономические проблемы, связанные с созданием и становлением империи, которая в момент своего апогея занимала одну шестую часть суши, приводили к целенаправленным действиям по физическому уничтожению некоторых людей и сообществ. К таким действиям относились открытые массовые убийства (обычно в приграничных районах, которые аннексировались); крепостное право (рабство) подавляющего большинства населения, низкий статус и крайняя бедность крестьян даже после его отмены; вторжение славян и расселение на землях скотоводческих/кочевых народов (например, башкир и казахов); ограничения на проживание, собственность и профессию для некоторых меньшинств (в первую очередь для евреев), что сказывалось на средствах к существованию; неспособность пресечь (или даже активное поощрение) насильственные погромы против меньшинств; масштабные принудительные переселения из приграничных регионов (в основном во время войн).

Кроме того, задача управления такой огромной многонациональной империей (особенно не имеющей четкого разграничения между «метрополией» и «колонией») практически неизбежно порождала стремление к культурной однородности за счет самобытности меньшинств как в интересах управляемости, так и для страховки от национального сепаратизма, который мог бы нести угрозу существованию империи. Действия, предполагающие культурное или моральное уничтожение народов, включали запреты или ограничения на использование языков меньшинств в школах (прежде всего польского) или в прессе (тюркские языки); отрицание самого существования украинского языка; постоянные усилия по обращению религиозных меньшинств в русское православие (силой, материальными стимулами или убеждением); объявление некоторых религий вне закона (старообрядчество, сектантство, униатство); бюрократический контроль над всеми легальными религиями меньшинств и ослабление их институтов путем конфискации имущества (в случае католической и армянской церквей); бесправие большинства нехристианских народов в имперской и местной администрациях и приписывание им более низкого статуса; наказание за выражение самобытности меньшинств как за политические преступления.

Однако при внимательном рассмотрении практически любой из этих политик или событий быстро обнаруживаются трудности в применении определения Лемкина. Всегда ли мы можем определить, когда действие действительно направлено на «уничтожение» или «дезинтеграцию» народа или культуры, а не просто на его ослабление или (более нейтрально) адаптацию к новым обстоятельствам? Нужны ли нам доказательства таких разрушительных намерений, или они очевидны в определенных действиях и политике?[1264] Что именно представляет собой «скоординированный план» – из скольких различных действий он должен состоять и насколько хорошо он должен быть организован (неужели плохо скоординированные режимы, такие как царская Россия, не способны на геноцид)? Можно ли в отсутствие документов сделать вывод о «координации» геноцидных действий на основании косвенных улик? Не существует ли отдельных действий (помимо собственно убийства), которые сами по себе кажутся достаточно разрушительными, чтобы представлять собой геноцид? Как быть с действиями, в которых разрушение не намерением а скорее результат халатности?

В свете этих трудностей (типичных не только для России) я предлагаю, чтобы изучение геноцидных импульсов и фантазий стало полезным мостом между интенционалистским и структуралистским подходами к геноциду, а также способом спасти историческое изучение геноцида от навешивания ярлыков и продвинуть его дальше к содержательному анализу[1265]. Будучи выражением геноцидного воображения и желания, которые никогда не могут быть реализованы, геноцидные импульсы или фантазии, конечно, неравносильны преступлениям. Часто в психике тех, кто их выражает, они даже не поднимаются до статуса намерений. Мы можем считать их мотивами без непосредственного намерения – другими словами, «потенциальными намерениями». Они не реализуются напрямую – часто из-за отсутствия возможности (в то время как геноцидные действия являются делом рук больших групп или институтов, если не государства), – но могут помочь нам объяснить, почему люди позволяют геноцидным событиям происходить, в результате либо «структурных» процессов, либо действий других людей.

Эта глава посвящена описанию подобных импульсов, с которыми я столкнулся в ходе изучения царской России как многонациональной империи, и некоторых закономерностей, которые можно в них обнаружить. Основное внимание уделяется концептуализации геноцида, а не его реализации, и рассматриваются три различных вида его выражения: предложения о геноциде или протогеноциде, которые не были реализованы теми, кто их предложил, образный (даже подсознательный) геноцид, осуществляемый языковыми практиками, и фантазии об исчезновении меньшинств в результате культурных изменений. В той мере, в какой Российское государство действительно участвовало в поведении, которое можно охарактеризовать как геноцидное (по структуралистским или интенционалистским определениям или по обоим), эти проявления можно рассматривать как часть общего ландшафта или климата, возможности геноцида в эпоху империализма.

Имперские истоки этнических чисток

Одним из наиболее распространенных методов геноцида является насильственное физическое перемещение народов. Зачастую такие переселения, призванные избавить одну этнически определенную общину от присутствия другой, в корне угрожают моральному, культурному и физическому благополучию перемещенной группы. «Даже если принудительная депортация не является геноцидом по своим намерениям, – пишет Норман Наймарк, – она часто геноцидна по своим последствиям»[1266]. Людей убивают, когда они отказываются покинуть свои дома и родные места; тех, кто отвечает за их транспортировку в большом количестве к новому месту назначения, обычно мало заботит их благополучие. Голод, болезни, холод и антисанитария могут унести значительное число жизней. В редких случаях принудительное переселение не предпринято таким образом, чтобы массовая гибель не была неизбежной, и даже такой случай,