История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

И если венгерский парламент занимался проблемой крепостного крестьянства лишь поверхностно, громко заявляя о дворянском достоинстве, присущем всем гражданам, то Франц Иосиф занялся вопросом целенаправленно, внедряя конкретные изменения, которые реально вели к освобождению крестьян, предоставляя им безусловное право собственности в весьма щедрой форме. И хоть многие поколения венгров почитали Кошута как освободителя крестьян, их настоящим защитником был юный Франц Иосиф.

На других территориях Габсбургской империи в Центральной Европе не было восстаний против правителя на том же уровне, как в Венгрии (хотя вспышки мятежей и были в подвластной Габсбургам Северной Италии и Галиции). Тем не менее Франц Иосиф заставил свою империю подчиниться. Венгерская модель понемногу распространялась по Австрийской империи. Франц Иосиф приказал упразднить провинциальные парламенты, расформировал слабый парламент, все еще собирающийся в Кромержиже, ввел режим строгой цензуры, арестовал или отправил в изгнание критиков, сделал немецкий языком администрации и высшего образования и восстановил привилегии католической церкви, включая ее право цензурировать религиозные публикации. Как часто говорили в то время, теперь империей правили четыре армии: «стоящая прямо армия солдат, сидящая армия бюрократов, стоящая на коленях армия священников и крадущаяся армия доносчиков» [7].

К началу 1850-х годов казалось, что Центральная Европа снова оказалась на том же месте, где была десятью годами ранее. Старые режимы снова были у власти, и карта Центральной Европы так и не была видоизменена. Но кое-что все же произошло. Идея нации внедрилась в сознание простых людей. Раньше живущий в словах поэтов, ученых, преподавателей и историков, теперь национализм становился массовым феноменом. События 1848 года не только вынуждали людей встать на ту или иную сторону, они также создавали новых героев. Мужчины носили бороды, подражая им, женщины вышивали их цитаты, дети сочиняли стихи в их честь.

Борьба 1848 года зарядила энергией новые сообщества и создала новые «бейджи» принадлежности. Люди могли показывать, к какой национальной группе принадлежат, с помощью одежды. Чехи теперь выделялись из толпы изысканно застегнутыми на пуговицы жакетами, а словенцы – шкурами сони. Немцы предпочитали плащи и широкие шляпы и ни в коем случае не носили фраков – пиджаков с «хвостами», которые тогда символизировали политическую покорность, потому что их надевали заявители на встречи с правителем. Но одежда была дорогой, и в качестве альтернативы в Венгрии избрали волосы на лице, в частности усы – один внимательный современник выделил целых 23 варианта оформления. Каждый указывал на определенную национальную принадлежность, объяснял он, включая стиль, именуемый «славянским сомом». Патриоты-пижоны также носили кокарды в национальных цветах, даже когда это грозило им тюрьмой [8].

Национализм был не только политической позицией, но и каждодневным явлением. Он был, как выразился французский историк XIX века Эрнест Ренан, «ежедневным плебисцитом» – постоянным подтверждением желания народа жить в обществе. Но национализм был не только разговором между живущими, а еще и единением с прошлым. Так что в вопросах, касающихся одежды, патриоты обращались к истории через народный костюм. Как правило, выбранные ими наряды были придуманными и не имели практически никакого отношения к настоящим традициям. Кричащий паттерн Калоча использовался на рубашках и блузках с вышивкой в Венгрии (такие все еще продают туристам в Будапеште), но зародился он в населенных сербами деревнях на юге страны. В Баварии фотографы и художники якобы воссоздавали исторический стиль или продвигали товары ручной работы, сделанные швеями для конкурса на самую стильную пару региона. Что касается немецкого костюма, то никакого консенсуса о том, как он выглядит, не было, хотя стиль Черного леса и охотничьи куртки считались наиболее аутентичными, и «общества костюма» (нем. Trachtenvereine) рекламировали разнообразные стили [9].

Национальность была вплетена в каждодневную семиотику – систему знаков, указывающих, кем является человек, к какой группе принадлежит, как его нужно классифицировать. В этой системе важное место занимал алкоголь как маркер родства и отличия. В особенности венгры были убеждены не только в изысканности венгерского вина, но и в том, что хорошее вино – признак как аристократичности, так и «венгерскости». Желая вернуть так называемую «древнюю славу» венгерского вина, Сеченьи приказал «Национальному казино» в Пеште хранить в своем погребе «44 вида венгерского вина и 12 видов иностранного вина». Также он уточнил в одном из своих завещаний (Сеченьи вообще любил составлять завещания), чтобы после смерти у него вырезали сердце, замариновали в бутылке венгерского вина и выставили в Национальном музее.

Другие нации выпивали не так. Венгры объясняли, что немцы предпочитают пиво, а словаки упивались спиртным из картофеля и слив. Пристрастие словаков к крепкому спиртному было не только якобы национальной характеристикой, но и одним из аргументов, с помощью которых венгры объясняли отсталость и нищету словацкой сельской жизни. (Английские писатели так же связывали самогон и нищету в Ирландии.) Даже пьяные, представители разных наций должны были демонстрировать свои характеристики. Так, пьяный венгр становился слезливым и хвастливым, словак изрекал мудрости, немец болтал без перерыва и все время что-то ронял, румын ворчал и вел себя агрессивно, а украинец бормотал себе под нос и был мстительным [10].

Классификация распространялась и на сексуальность: патриоты составляли таксономии женственности, в которых «их» женщины представали самыми чистыми и самыми красивыми. Для патриотичного серба Якова Игнятовича, выросшего в Венгрии, сербские женщины выделялись на фоне остальных, «как цветущие маки среди поля кукурузы». Поставить сербскую женщину рядом с немецкой, по его словам, было все равно что поставить тигра рядом с овечкой. Словацкие писатели также гордились своими женщинами, отказываясь от венгерских женщин, называя их толстыми, потому что «венгры любят толстых женщин так же, как любят видеть на своем столе много свежего хлеба». Целовать словацких женщин также нужно иначе, объяснял один писатель, «от брови до подбородка, потом по всему лицу от уха до уха, дважды в губы – когда сходятся они, сходятся и души» [11].

Таверны также были маркером принадлежности. В смешанных сообществах разные национальные группы держались разных таверн, некоторые из которых подавали блюда, названные в честь национальных героев или сервированные в национальных цветах. Национальный эпос Адама Мицкевича «Пан Тадеуш» (1834) описывает польскую кухню: свекольный суп, лесные грибы, белые сыры и блюдо из квашеной капусты с мясом, именуемое «бигос». Венгры же восхваляли красный перец, который к 1840-м годам уже стал национальным овощем, и курицу с паприкой и тонкое рагу с перцем – предок известного нам сегодня гуляша. Несмотря на значительные региональные различия, немецкая кухня была «отправным пунктом», от которого отталкивались другие нации, измеряя свое кулинарное превосходство, поскольку считалось, что она идеально передает немецкий характер: «неприятная, грубая, жирная, массивная и непонятная» [12].