Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

КГБ СССР Владимир Крючков сказал Коротичу, что вы бы написали об одной новой партии, она хорошая, мы ей помогаем, — и, рассказывая об этом, Коротич делал эффектную паузу и пояснял — этой партией была ЛДПР. К моменту смерти Владимира Жириновского все и так как-то сами собой перестали сомневаться, что и сам он, и партия его — конторские, но наверное, важно, что тот, кто первым заявил об этом во всеуслышание — сам конторский. Внутривидовая борьба, видимо.

И вот, значит, Коротич разоблачен, и из этого должно что-то следовать — вот только что? На одной чаше весов — та первая поездка в Канаду шестьдесят лет назад, успешный, судя по всему, отпор вылазкам местных украинцев, последующие отчеты начальству в КГБ, пусть даже не только о загранице, но и о том, что болтают между собой киевские писатели — допустим. А на другой чаше — пять лет самого острого советского журнала, успешное противостояние с цензурой, возвращенные имена запрещенных писателей, впервые за десятилетия опубликованных «Огоньком», много правды о сталинизме, много — о язвах современной эпохи. Целая школа журналистики, из которой вырастут и постсоветские звезды, и не только, кстати, медийщики — чего стоит один Валентин Юмашев (а кроме него — Владимир Вигилянский, впоследствии священник, важная фигура в патриархии). Должен же «Огонек» перевесить стукаческое прошлое? На фоне перестроечных свершений оно ведь вообще не имеет никакого значения. Если, конечно, не думать, что сами перестроечные свершения были продолжением той истории, которая началась при вербовке в 1963 году.

Прежде чем окончательно ступить на скользкий путь конспирологического безумия — один контрольный вопрос. Вот КГБ, вовлекая в свои сети самый широкий круг советских людей — он чего хотел? Очевидно, прежде всего контроля. Безобидную для режима активность поощрять, потенциально опасную — пресекать. Даже доносы — это же не столько про репрессии, сколько чистая социология (и, кажется, дожившая до нашего времени; знаменитые «опросы ФСО» — это ведь не поквартирный обзвон, наверное, не «здравствуйте, вас из ФСО беспокоят»). В отличие от 1937 года, задачи накрыть выдуманную антисоветскую ячейку и всех в ней расстрелять у чекистов послевоенных поколений уже не было, и если в экстремальных ситуациях, условно — группа евреев-отказников собирается угнать самолет, — все заканчивалось грубым вмешательством, то в пространстве интеллигентской фронды — с диссидентскими проявлениями, конечно, боролись, но не так, чтобы побороть всех намертво и окончательно. Даже с поправкой на тех, кто отсидел, был выдавлен из страны, или и то, и другое — либерализацию восьмидесятых советское общество встретило, имея внушительную авангардную прослойку, ту часть интеллигенции, которая как-то (да нормально, в общем) жила при Брежневе, и которой выпало быть движущей силой перемен, и тут-то уже нет никакого особенного безумия и конспирологии — время от времени, вот как теперь с Коротичем, обнаруживается, что та среда была здорово инфильтрована агентурой КГБ, а реальная интрига — в какой мере наступившая свобода противоречила интересам ведомства или соответствовала им.

Ну и, откровенно говоря, трудно, даже невозможно отнестись к тому, что пережила страна после 1985 года, как к бунту секретных сотрудников и негласных осведомителей. Более естественным кажется, что каждый из них на своем участке так и продолжал делать то, что было предписано в момент начала сотрудничества. Тот же «Огонек», если уж на то пошло — да, воевал в конце восьмидесятых со Сталиным и Брежневым, разоблачал (эту тему в журнале вел знаменитый до сих пор Александр Минкин) хлопковую мафию Узбекистана, рассказывал о злоупотреблениях в армии так много и откровенно, что в какой-то момент министр обороны Язов даже запретил распространение журнала в воинских частях — и только сейчас, перебирая в памяти самые громкие публикации тех пяти лет, понимаешь вдруг, что как раз КГБ-то там никто особенно не критиковал. Тогда это действительно не бросалось в глаза, а теперь (особенно с учетом вскрывшегося факта о Коротиче) легко представить себе, как главный редактор выбрасывает из номера статью, скажем, о подконтрольных КГБ кружках экономистов-рыночников, понимая, что после публикации неизбежен звонок — Виталий, мол, Алексеевич, что ж вы забыли наш разговор тогда в Монреале?

Кстати, о том, откуда взялись те кружки рыночников, вполне откровенно и публично рассказывал банкир Александр Лебедев, в прошлом — кадровый офицер КГБ. Лебедев писал для Андропова записки о «коэффициентах обновления основных фондов» в Москве, а такой же кружок в Ленинграде прославит через несколько лет Анатолия Чубайса — ну и странно думать, что ленинградские экономисты, в отличие от столичных коллег, работали не под контролем КГБ. А если уж мы о Ленинграде — то не забудем и о рок-клубе, подконтрольность которого именно Литейному — с тех же восьмидесятых общее знание, и главная звезда клуба Борис Гребенщиков в наше время в своих интервью довольно подробно вспоминал о работе кагэбистов с музыкантами. Но стоит помнить, что формальная принадлежность рок-клуба — это обком комсомола (и конкретный функционер, занимавшийся музыкантами — Николай Левичев, — сделал заметную политическую карьеру уже в путинской России), и странно даже, что в общественном сознании нет прямой связки ВЛКСМ-КГБ, ведь еще с хрущевских времен комсомол был ключевым кадровым резервом спецслужб, и эта связка вообще-то объяснила бы и успех первых коммерсантов из комсмольских центров научно-технического творчества молодежи (привет Михаилу Ходорковскому!), и феноменальную выживаемость комсомольских медиа в постсоветской России. Почему Павлу Гусеву и его МК оказались не страшны ни перестройка (Гусев руководит газетой с 1983 года!), ни гайдаровские реформы, ни падение Лужкова. покровительствовавшего газете — если предположить, что Гусев конторский, все встает на свои места.

Советская журналистика — в ней концентрация людей, работавших на или с КГБ, была, очевидно, рекордной. О советских разведчиках, работавших по всему миру под крышей АПН или «Известий», написаны тома воспоминаний, но странно думать, что в редакциях Москвы или Ленинграда работали не связанные со спецслужбами журналисты-романтики. Всемирная служба московского радио — буквальный филиал Лубянки и Ясенева и кадровая кузница «Взгляда» (все ведущие были оттуда; да-да, и Листьев тоже), «До и после полуночи» и, между прочим, основанного в 1990 году «Эха Москвы». Самая несоветская из советских газет — «Литературка», которую современники так и воспринимали, что в ней вперемешку идет непредставимая в СССР честная социальная и даже криминальная журналистика (Ваксберг, Чайковская, чуть позже и Щекочихин) и «отработка» по лубянской линии — разоблачения диссидентов или военных приготовлений Вашингтона, но это ведь наивно — думать, что на девятой полосе статья согласована с КГБ, а на десятой напечатана вопреки ему. Конечно,