Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

не был уверен даже, что Борису Ельцину удастся дожить до истечения его полномочий летом 2000 года, а если и доживет — неясно было, сумеет ли преемник за эти полгода не растерять свой феноменальный рейтинг, который к концу 1999-го остался единственным и довольно ненадежным политическим активом тогдашнего Кремля.

В общем, не такое уж это и чудо — досрочный уход старого и больного президента, который и так всем надоел и никому не нужен. Но чем по-настоящему удивителен транзит 1999 года и что позволяет считать его главным политическим чудом эпохи — механическая, по большому счету, замена первого лица поломала всю сложившуюся к тому времени систему политических координат, потому что никто как будто и не представлял, до какой степени общественное устройство России привязано к персоналиям, к личному. Ельцин, в разное время оказывавшийся ключевой фигурой внутрироссийского раскола (в 1991 году, в 1993-м, 1996-м), на старте ассоциировался с демократическим протестным движением, к концу стал основополагающей фигурой новой российской державности, и какой бы естественной ни была эта метаморфоза, ее деструктивное воздействие на постсоветское общество кажется недооцененным. Ты демократ в 1991 году, с Ельциным связаны все твои надежды на создание новой свободной страны, и ты разочаровываешься по мере того, как демократическая власть оказывается просто властью, сползает в авторитаризм, погрязает в воровстве, устраивает чеченскую войну — к концу девяностых Ельцин для тебя в лучшем случае остается напоминанием о несбывшихся надеждах. А если ты патриот-державник, то Ельцин для тебя — разрушение большого государства, избыточная лояльность Западу, ослабление обороноспособности и все такое прочее, чего ты Ельцину никогда не простишь, и даже государственное строительство во второй половине девяностых тебя не воодушевляет, кажется неправильным. Причудливая траектория (по-ельцински говоря — загогулина) российского государства в те восемь лет привела к тому, что для честного демократа и для честного патриота власть к концу девяностых оказалась одинаково неприемлема, и социальной базой ее по остаточному принципу стали люди, лишенные каких бы то ни было взглядов и ценностей. Смена первого лица стала в этом смысле политическим дефолтом системы — главным свойством Путина ведь и было то, что в масштабах уходящей эпохи он был никем, петербургский чиновник вне общероссийских координат, и, заняв место Ельцина, он стал, если угодно, обнуленной его версией, лишенной обеих отягощающих строчек в резюме — с ним не были связаны демократические надежды, но и державу он не разрушал. Честные демократы к такому человеку могли относиться именно так, как он (тогда еще не лично он на самом деле, а государство, оставленное Ельциным) того заслуживает — плохо (и если в начале путинского правления можно было делить демократов на честных, яблочного извода, и компромиссных эсэпээсников, то с годами разделение ушло, и умеренное пропутинство в 2000 году, скажем, Бориса Немцова забылось как недоразумение — каким оно, в общем, и было), а честные патриоты — хорошо. В этом смысле наш первый эпизод самодержавного престолонаследия мог иметь вполне оздоравливающий эффект, да и кажутся ведь сейчас первые нулевые лучшими постсоветскими годами, но какое это имеет значение — победителями все равно оказались те, кто всегда был за; честных либералов из политики выжили, честным патриотам пришлось в конце концов стать нечестными. С какого-то момента любой ценностный разговор возможен только среди тех, кто не может ни на что претендовать всерьез в российской политике, а если так, то зачем его вести вообще? Персональная лояльность хоть Путину, хоть эмигрантским вождям не нуждается в дополнительных характеристиках, и единственной возможной системой взглядов оказывается что-то глубоко неполитическое по природе, человеческая симпатия, которая не подразумевает ни левизны, ни правизны, вообще ничего. Но при этом странно ставить в одно предложение политику и человеческие симпатии, это какой-то нехороший абсурд. Политика — это где война, или где тюрьма, или где грязные деньги, и если кто ищет, куда приложить свою неизрасходованную человеческую симпатию и свое доверие — наверное, лучше искать не там. Чему по-настоящему научили эти двадцать пять лет — ни власть, ни записные ее оппоненты не заслуживают расходования на них человеческих чувств, пусть живут сами. И никакого им нового года (а нам — счастливого).

5 января 2025

Специально сверился с википедией и узнал, что слово «субъектность» в известном нам его значении происходит из советской психологической науки семидесятых годов, а аналогичный термин в английском — agency — появился десять лет спустя (но если бы не появился, наверное, и мы бы отечественным не пользовались). Сам хорошо помню, когда и от кого впервые услышал это слово — по телефону, это была осень 2005 года, мне позвонил Сергей Доренко, с которым мы не были знакомы, но он прочитал мою рецензию на его роман «2008» и рассердился как раз потому, что я лишил его субъектности — и спустя двадцать лет я готов с ним согласиться; мой текст назывался «Роман Березовского и Доренко», и идея была такая, что если в свое время по телевизору голосом знаменитого ведущего с нами разговаривал стоявший за ним олигарх, то и книжную антиутопию о падении режима Путина Сергею Доренко надиктовал его зловещий покровитель, и это ему, Борису Березовскому, хочется, чтобы нацболы штурмовали Кремль, Басаев — атомную станцию в Обнинске, и чтобы Владимира Путина застрелил Игорь Сечин, то есть вместо литературной фантазии Доренко я увидел в его тексте сценарий Бориса Березовского, и именно это, — отказ в субъектности, — обидело моего собеседника сильнее, чем какие-то конкретные замечания к его тексту.

Если потребуется, я и сейчас смогу доказать, что Доренко был голосом Березовского — история его еженедельной программы на Первом канале хорошо известна, и даже сам Доренко несколько лет спустя в большом интервью подробно рассказывал мне, как эту программу придумал лично Борис Березовский — он позвонил отстраненному (по требованию премьер-министра Примакова) от работы ведущему, предложил ему вернуться в эфир и кричал — «Мы всех трахнем, мы всех трахнем». Свои особые отношения Березовский и Доренко демонстрировали и в эфире — ведущий называл олигарха Борей и на «ты», но сам разговор был со стороны Доренко слишком подобострастным, чтобы всерьез поверить, что с нами беседуют просто двое старых друзей. Сергей Доренко и исчез из эфира — да, после программы про «Курск», но не только после нее, но и после падения Бориса Березовского, олигарх утратил контроль над каналом, и его любимый ведущий ушел одновременно с ним. Это факты. Другое дело, что любой факт так или иначе может