История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

К сожалению её муж не смог долго выдержать такую жизнь и довольно скоро после рождения дочери они разошлись. Время от времени мы перезванивались, а последний раз я её видел во Дврце съездов в Кремле в середине 70-х на каком-то спектакле Большого театра. Она мало изменилась за 20 лет, зато её дочери – очень похожей на свою бабушку – было уже 20 лет! Быстро пролетело время! (В конце 2015 года на моё имя в адрес Интернетовского журнала «Заметки по еврейской истории» Евгения Берковича, где публиковались впервые главы этой книги, пришло письмо от младшего брата Тани Ингема, где он писал, что они читали эти главы и особенно были рады прочитать краткие воспоминания об их семье. Я был счастлив, что Таня успела при жизни прочитать эти воспоминания, как сообщил Женя Ингема – она ушла из жизни в начале 2015 года…)

* * *

Студенческая жизнь шла довольно весело – периодические «капустники» – самодеятельные эстрадные «шоу» всегда собирали полный Большой зал. Пользуясь некоторой свободой «оттепели», тексты с эстрады казались потрясающе смелыми и немыслимыми ещё два года назад. Когда такие тексты неслись с эстрады, кто-то из своих же «актёров» кричал из директорской ложи: «Отставить! Это запрещено!», что вызывало дополнительный смех зрителей.

Сегодня кажется, что после 1955 года окружающая меня жизнь стала совершенно другой – «железный занавес» в культурной политике страны поднимался всё выше и, казалось, что так будет продолжаться всегда. Но тогда люди литературы и искусства стали бы забывать о том, кто главный хозяин всего сущего в огромной стране – хотя теперь уже не Сталин, но какое-то странное «коллективное руководство». Борьба за власть продолжалась в верхах партийной иерархии, но она как-то перестала на время ощущаться в своём каждодневном давлении прошлых лет. А в целом всё это нас не слишком интересовало! Молодость и жизнь в своём кругу казалась пока что беззаботной и радостной. На то и молодость. Часто мы отправлялись в ЦДРИ на танцевальные вечера. Бывали мы там и с Толей Агамировым, с Наташей Румянцевой (Карандаш). Как-то меня пригласила на танец исключительно красивая девушка, напоминавшая чертами лица индианку, но с совершенно белой кожей, конечно. Мы разговорились, и оказалось, что она обо мне знает… от своей соседки Тани Ингема! Собственно, даже больше от соученицы Ингема – Тани Осьмёркиной, дочери знаменитого художника. Все они жили недалеко от Почтамта на улице Кирова, все учились в одной школе. Звали эту девушку Наташей Бухштаб. Впоследствии она стала женой Леонида Завальнюка – известного в Москве поэта и художника. А пока мы собирались друг у друга, с удовольствием общались, и вся атмосфера доверия была совершенно иной в это время – огромным контрастом с началом 50-х. Мама моей новой приятельницы была известным в Москве детским врачом. Дом их был очень гостеприимным и Наташа обожала быть хозяйкой своего «салона». Действительно, там мы с Толей Агамировым познакомились с несколькими удивительно приятными молодыми людьми и девушками.

Так как мы продолжали жить в одной квартире с А.Б.Буше, то всегда были в курсе всех происходящих там событий и новостей. Примерно в это время – середине 50-х – в Московском цирке появился молодой артист, заставивший говорить о себе не только в Москве, но вскоре и во всём мире! Это был Олег Попов, человек феноменального таланта, виртуоз во многих цирковых профессиях. Он создал, как пишет сегодня Википедия, «артистический образ «Солнечного клоуна» – неунывающего паренька с копной русых волос в нарочито широких полосатых штанах и клетчатой кепке. В своих выступлениях использует такие приемы как эквилибристика, акробатика, жонглирование, пародирование цирковых номеров, но главное место в его выступлениях занимают антре, решённые средствами буффонады и эксцентрики». Да, выступления Олега Попова стали событием. Многие люди, далёкие от цирка, считали своим долгом обязательно посетить представление цирка с участием Олега Попова. Через много лет Попов перебрался в Германию. Вообще, по характеру своего искусства он был уже тогда скорее артистом Мюзик-холла, именно в западном понимании этого слова, и в меньшей степени цирковым «ковёрным». После крушения СССР Попов был очень разочарован отношением к нему цирковых властей и переехал в Германию, где выступает до наших дней (он родился в 1930-м году). Википедия отмечает, что причиной тому был также конфликт с одним из главных деятелей в цирковом мире – Юрием Никулиным. Вероятнее всего тут был элемент обыкновенной зависти (кто читал книгу Никулина поймёт, что ему очень трудно давалась профессия циркового клоуна, хотя он об этом написал совершенно честно. Легкость, виртуозность, сценическое обаяние и феноменальной мастерство Попова не могло оставить Никулина равнодушным. Мне уже и тогда казалось, что сравнивать Юрия Никулина с Олегом Поповым – тоже самое, что сравнивать игру ординарного оркестрового скрипача с великим Яшей Хейфецем).

* * *

Во второй половине учебного года, пользуясь правом свободного посещения лекций, я имел достаточно много времени для занятий на скрипке два и даже три раза в день, а потому продолжал активно выступать на открытых концертах кафедры и класса Цыганова. Во втором полугодии на прослушивании к открытому концерту в комиссии сидели С. М. Козолупов, А.И.Ямпольский, их ассистенты и члены кафедры. Я сыграл тогда в первый раз 2-ю и 3-ю части Концерта Бетховена, что вызвало неожиданную реакцию Семёна Матвеевича Козолупова. Он встретил у выхода из Малого зала моего отца и заговорил очень громко: «Я и не знал, что твой сын такой музыкант! Он превосходно сыграл Бетховена, и я даже получил удовольствие!» Надо заметить, что говорил он это при Ямпольском и Цыганове. Оба профессора как-то сникли в присутствии высокого и краснощёкого Семёна Матвеевича. Казалось, что им обоим было немного не по себе. Я догадался, что это было некоторым нарушением «границ влияния» – виолончелисты должны бы говорить о своих учениках, а вот так публично, хотя и при небольшом стечении профессоров и доцентов, это было как-то так, не совсем… В общем я продолжал активно работать над всем Концертом Бетховена, выступил также с двумя последними частями Концерта Хачатуряна. Продолжалась важная для всех скрипачей работа над Сонатами и Партитами Баха, Каприсами Паганини – словом работал я много, но старался не слишком утомляться за одни раз занятий – не более трёх часов утром, до обеда, и потом ещё часа два перед вечером. Таким образом, вечера у меня были большей частью свободными, и в эти часы мы нередко собирались у кого-нибудь для прослушивания новых записей, неизвестных композиций и скрипичных концертов – у Володи Ашкенази, как уже говорилось,