История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Глава 6

Мирное лето и опасная осень 1956 года

После приезда Стерна, преподавшего такой значительный «урок музыки», многим из нас стало ясно, что наше дальнейшее развитие требует глубокого переосмысливания и начала новой, огромной работы. Открытые Стерном горизонты не должны были превратиться в невидимую зону и исчезнуть, как тающая перспектива при заходе солнца на море или в поле. Поэтому то лето 1956 года, на той же съёмной даче в подмосковном Отдыхе, я провёл в отличие от беззаботного лета 1955-го в весьма напряжённом графике работы.

Для меня было естественным желанием коснуться той же музыки, которую Стерн открыл нам как бы заново – Сонат Брамса, Бетховена, Баха, концертов Моцарта, Бетховена, Брамса…И первым желанием было сыграть Концерт № 3 Моцарта. К этому времени я учил новый для себя репертуар самостоятельно(а в этом тоже заслуга педагога!) и приходил на уроки, чтобы играть целые части концертов и другие пьесы наизусть и с аккомпанементом.

Осенью, во время первого проигрывания 1-й части Концерта Моцарта Цыганов слушал с интересом, но думал о чём-то своём… После окончания первой части и каденции Сэма Франко, он сдержанно заметил: «Я, конечно, не слышал Стерна, но, по-моему, это… ну как бы сказать… слишком деликатно, что ли. Надо играть проще!» Понятно, что я не мог задать профессору такой вопрос: «Вы хотели бы ликвидировать все детали, тончайшие динамические оттенки и живость фразировки, то есть всё то, что делает музыку Моцарта истинно прекрасной?» Он, естественно, почувствовал, что у меня уже сложилось своё твёрдое мнение, и во избежание осложнений, принял мудрое решение – пустил дело на сомотёк. В случае, если его точку зрения поддержат его коллеги, он всегда мог сказать – «Видишь, я же тебе говорил?» А в случае, если исполнение неожиданно вызовет одобрение? Что же, он давал мне свободу, и это было правдой!

Цыганов услышал много, чересчур много комплиментов от своих коллег по поводу моего исполнения Концерта Моцарта. За давностью лет сегодня, надеюсь это не будет выглядеть нескромным, и я рискну привести некоторые слова, слышавших тогда мою игру проф. Ю.И.Янкелевича и Леонида Когана. Янкелевич был краток и сказал следующее: «Он (то есть я) играет Моцарта бесподобно!» «Бесподобно» – такое слово услышать от Янкелевича, известного своей строгостью суждений и ювелирно-тщательной работой со своими студентами? Да, именно так он и сказал. Коган выразил своё мнение более подробно: «Я сам играю этот Концерт. Я слышал всех, – Сигети, Стерна, Менухина… Но то, как он играет это сочинение, произвело на меня исключительное и глубокое впечатление». Всё это мне рассказал, конечно не Цыганов, а его ассистент – мой старый друг Михаил Васильевич Курдюмов, просивший его «не выдавать» Цыганову!

Через месяца два-три, после описанного прослушивания, весной 1957 года после конкурса на Московском фестиваля молодёжи (что было преддверием Всесоюзного, а потом и Всемирного фестиваля) один из старейших профессоров Консерватории, Константин Гергиевич Мострас, встретив меня в консерваторском коридоре, сказал мне следующее: «Вы проявили себя музыкантом исключительной культуры, глубоко мыслящим, и по моему мнению – вы являетесь одним из самых передовых молодых музыкантов-скрипачей сегодня». Цыганов мне этих слов Мостраса никогда не передавал, но Константин Георгиевич, как выяснилось, произнёс их публично во время обсуждения в жюри этого конкурса. Понятно, что я был очень польщён таким отзывом старейшего профессора Консерватории.

Я понимал уже тогда, что для самолюбия Цыганова всё это было нелегко – ведь были же студенты, которые смотрели на него, как на высшую инстанцию и требовали от него точнейших инструкций и тем самым, стремились завоёвывать его одобрение… Я понимал, что объективно я был прав, но для моего учителя принять всё это оказалось сложным, хотя, услышав Стерна через четыре года, он и сам для себя открыл многое. И всё же то прослушивание с участием Когана и Янкелевича, а позднее и отзыв Мостраса, оставили в его душе, несомненно, большое неудовольствие мною, которое ярко проявилось летом 1957 года уже на Всесоюзном Фестивале скрипачей, о чём рассказ ещё впереди. А сейчас немного о выступлении Бостонского Симфонического оркестра осенью того же 1956 года.

В сентябре 1956 года мне довелось услышать Бостонский оркестр, совершавший европейский тур по случаю своего 75-летнего юбилея. Тем концертом дирижировал Пьер Монтэ. Концерты с главным дирижёром Шарлем Мюншем я слушал по телевидению. Все выступления бостонцев были незабываемыми. Поразительный ансамбль. Невероятная слаженность и изумительный звук оркестра, особенно обогащённый Мюншем за время его работы с 1949 года, уникальные солисты духовой группы, в числе которой был французский трубач Роже Вуазэн, молодая флейтистка Дориот Двайер (бостонцы сожалели, что только за несколько месяцев до этого тура ушёл на пенсию знаменитый тромбонист Яков Райхман, бывший ещё до революции солистом оркестра Большого театра, а в 20-е годы приглашённый Кусевицким в Бостонский оркестр). Всё это создало неслыханный успех бостонцев в Москве. Мюнш обладал превосходным чувством стиля, и преподнёс в этом смысле, как и немного ранее Исаак Стерн, некоторый урок вообще всем музыкантам в Москве. Его выступление с Симфонией Гайдна, «Дон Жуаном» Р.Штрауса, Третьей Симфонией Бетховена было выдающимся мировым достижением исполнительского искусства.

Концерт, который я слушал в Большом Зале Консерватории проходил солнечным сентябрьским днём – «Большую Симфонию» Шуберта 82-летний Пьер Монтэ дирижировал наизусть. Совершенно потрясли исполненные на бис «Вступление и вальс» из оперы «Кавалер розы» Р.Штрауса.

Солнце светило в высокие окна зала, сцена была украшена цветами и государственными флагами СССР и США – это также создавало незабываемую атмосферу праздника мирового искусства. Все мы как бы временно пребывали в волшебной сказке, и так хотелось, чтобы она подольше продолжалась!

Помню, как вскоре после этого события мы собрались на первую репетицию оркестра Московской Консерватории. Репетировали тогда Симфонию Александра Танеева. Все играли с огромным подъёмом, и действительно появилось что-то самое главное – забота всех участников о едином ансамбле, об игровой дисциплине, о хорошем и точном строе – то есть чистой игре всего оркестра. После репетиции наш руководитель профессор М.Н.Тэриан сказал со свойственным ему чувством юмора: «На этой репетиции мы достигли некоторого уровня… Но это даже не первый этаж! Это ещё полуподвал!» Не помню, чтобы я когда-нибудь так смеялся! А ведь очень многие студенты сидели с совершенно серьёзными лицами, весьма далёкими по их виду, от восприятия такого критического мнения нашего дирижёра.

Михаил Никитич оказался, как и всегда, совершенно прав – вскоре всё стало «на свои» места: приходилось тратить драгоценные минуты на «подстройку» духовой группы, на