История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

* * *

Утром 2-го января 1957 года я занимался на скрипке в той же квартире в доме № 16 на Большой Калужской, которую мы делили с Буше с 1939 года. В дверь раздался негромкий стук. Я открыл и увидел приятеля своего соседа Володи Буше. Звал себя этот парень, хотя и был вполне простецким, почему-то на французский манер – «Анатоль». Он спросил, что я делаю, на что я показал ему скрипку, полагая, что он слышал мои занятия из-за двери и мог догадаться, чем я занимаюсь.

Но не для этого он постучал. Главный его вопрос, который он задал мне очень торжественно был следующий: «Ну, что, Артур? Поедешь добровольцем в Египет?» Действительно, в газетах были некоторые намёки на то, что посылка корпуса «добровольцев», то есть советских военных, вполне возможна. Во всяком случае, где-то там, в «верхах», как видно это рассматривалось вполне серьёзно, что и придало «Анатолю» некоторого куража. Он же задал вопрос с понятной провокационной целью: вынудить меня сказать ему, что против Израиля у меня воевать нет никакой охоты. Кампания истерической ненависти к Израилю в газетах не утихала, хотя Суэцкий кризис был уже близок к завершению. Так что «Анатоль», только недавно вернувшийся из армии вполне мог получить такое предложение. Я ему ответил так: «Ты, кажется, недавно из армии? Вот ты и поезжай туда, потом расскажешь – что там и как. А я, видишь, занят. Занимаюсь на скрипке, готовлюсь к конкурсам скрипачей. Счастливо!» На том разговор и кончился. Возможно, что для многих парней, как и для «Анатоля», такая перспектива была приятной. Но хорошо, что у советского руководства хватило здравого смысла не ввязываться в эту войну. Одно дело – желаемая перспектива «бить жидов» в составе «добровольческих соединений» советской армии, другое дело встретиться в реальной пустыне с реальной израильской армией. Для многих это бы обернулось трагедией и бесславной гибелью за неизвестно чьи интересы. Такое произошло после крушения СССР и Югославии. Немного добровольцев из России и Украины действительно поехали в Сербию биться за дело «братьев – единоверцев». Мы видели по телепрограммам, что почти сразу по прибытии эти молодые люди погибли… Такой идеализм молодости очень опасен – прежде всего, для самих идеалистов.

* * *

Как-то постепенно события в Венгрии стали усиленно вытесняться из газет. Наступил 1957 год. Главное событие, готовящееся для москвичей, должно было состояться летом: Всемирный Фестиваль молодёжи и студентов! Впервые в Москве. Предполагались фестивали кино, театров, конкурсы музыкантов и певцов, выставки живописи, скульптуры – словом с одной стороны должны были состояться события ещё невиданные в Москве – огромное количество иностранцев собиралось прибыть в Москву одновременно и на целых две недели! С другой же стороны газетная пропаганда работала во всю, предостерегая от излишней «открытости» и чрезмерной «дружбы» с представителями молодёжи Запада, не давая ни на минуту забывать своим гражданам о постоянной «бдительности и опасных происках…» Ну, дальше всё было, как и бывало раньше…

В какой-то мере многие из нас были вовлечены в подготовку к фестивальным событиям.

Глава 8

Конкурсы международные и прочие. Московский Фестиваль молодёжи и студентов

Почему в те годы, да и теперь, участие в международных конкурсах было таким важным? Здесь следует дать два ответа на этот вопрос. Во-первых– важным для страны (СССР). Во-вторых – важным для участников. Только диплом лауреата международного конкурса давал право на сольную работу, или большие преимущества при поступлении в лучшие оркестры страны.

Не только международные, но и Всесоюзные и Всероссийские конкурсы по любым специальностям всегда были политизированы. Состоявшийся через год – в 1958-м году – первый Конкурс им. Чайковского показал политизированность в самом широком масштабе, и всю свою ценность для большой политики. Вэн Клайберн, молодой американский пианист, выиграв первую премию, стал мировой сенсацией. Его успех был умело использован в начинавшейся разрядке между Востоком и Западом. Хрущёв часто появлялся на фотографиях вместе с Клайберном, что делало его более понятным на Западе – если премьер способен оценить выдающийся талант музыканта, то это делает его обычным человеком, «таким же, как мы»… Естественно, публика догадывалась, что без участия Хрущёва первая премия американцу не могла быть присуждена, но факт этот как бы демонстрировал «добрую волю» советского руководства к миру и мирному сосуществованию (вопрос о том, можно ли считать «доброй волей» разрешение Хрущёва присудить гениальному американцу честно завоёванную первую премию почему-то никому не приходил в голову…). Клайберн стал постоянным участников встреч в верхах, своего рода «музыкальным свадебным генералом» или «музыкальным тамадой» как тогда говорили, играя по таким случаям в посольствах, парламентах или резиденциях правительств разных стран (но с непременным участием представителей Страны Советов). Этим пользовались все советские руководители, вплоть до Горбачёва.

* * *

Спасибо Андрею Костину, мужу покойной моей соученицы Леонарды Бруштейн – он напомнил мне всё происшедшее тогда, весной и летом 1957 года. А именно – через несколько недель – в начале июля состоялся уже Всесоюзный фестиваль молодёжи и такой же конкурс скрипачей и пианистов, каким до того был на Московском фестивале, после которого я получил исключительно лестную оценку своей игры из уст Константина Георгиевича Мостраса (о чём рассказывалось выше – после главы об Исааке Стерне).

Однако, даже если допустить, что я играл не так удачно, как за два месяца до того, то сбросить меня вообще из рассматриваемых сколько-нибудь перспективных скрипачей – мне казалось тогда, как и сегодня, не только несправедливым, но вполне ясным знаком. Мне дали понять: «не надейся ни на какие конкурсы, ни на какие премии в будущем. Те, кому положено – отмечены. Те, кто не отмечен – за бортом. И вряд ли они когда-нибудь выплывут». С таким результатом окончился 56-57-й учебный год.

Что я отчётливо помнил – это то, что практически 98 % процентов участников финала Всесоюзного фестиваля получили премии. Исключением был, кажется, только я и два-три скрипача из других городов. Помню, что на второй тур не пропустили Лилю Бруштейн, но этот вопрос как-то уладили – ей всё же дали выступить на втором туре, который был финальным и она получила третью премию – в составе десяти других участников-лауреатов 3-й премии. Вот письмо мужа покойной Лили Бруштейн – отклик на мою статью «Ошибка профессора Ямпольского».

Уважаемый Артур! Рад, что статья в «Лехайме» о судьбе Леонарды не оставила Вас равнодушным. Обращу Ваше внимание теперь на ваши исторические неточности. Первое – относительно Вашего утверждения, что Леонарда не прошла