История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

на второй тур Всесоюзного конкурса на Всесоюзном фестивале советской молодёжи – передо мной лежит газета «Советская культура» от 13 июля 1957 года – на странице Лауреатов этого конкурса в разделе «Скрипка» – золото: Марков, Данченко, Шихмурзаева, серебро: Либерман, Фейгин, Серлова, Малинин, Куньев, Бейлина, бронза: Фролов, Хейфец, Снитковский, Рубенэ, Самбатян, Кузнецова, Пелех, Бруштейн Л.Н.Русин, Бородицкий.

Разумеется, в Западном мире всё устроено далеко не так справедливо, как нам это казалось в годы жизни в Москве. Но на Западе у каждого был свой шанс. Такой шанс – почти что игральная карта или номер в лото. Но объективно он был и есть даже сегодня.

В СССР такого шанса не было. Всё распределялось государством, конкретными властями в каждом отдельном случае. Власти назначали, они же и снимали. Кажется очень остроумным замечание Анны Ахматовой, когда у неё дома кто-то рассуждал о несправедливости распределения сталинских премий… «Ну, о чём тут говорить! Их премии. Кому хотят – тому и дают». В СССР всё решала партия, на Западе – деньги. Даже в большое имя, то есть в артиста или художника с выдающимся талантом необходимо инвестировать деньги для рекламы, для приглашений на выступления с первоклассными оркестрами, или приглашения на выставки в знаменитых галереях. Пока само имя не станет «финансово окупаемым» и не начнёт приносить прибыль – до тех пор финансовые затраты абсолютно неизбежны и необходимы. Но всё это мы знаем теперь.

Тогда же, в мои 20 лет, такие удары было переносить нелегко. Нужна была большая сила воли и вера в себя. Иначе вполне можно было опустить руки и больше никогда не подняться «на ринг», чтобы бороться за своё место в жизни. Как говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Вероятно, моя сила воли укрепилась от борьбы в течение нескольких лет за восстановление своего здоровья. Для этого требовалась строжайшая дисциплина, режим, и желание доказать себе и окружающим мои возможности в достижении чего-то значительного в жизни, несмотря на посланное мне трудное испытание.

Вера в свои способности и в возможность их лучшего применения на концертной эстраде, или даже в крайнем случае – в каком-либо оркестре высокого класса, квартете или трио – никогда не покидала меня. Не покинула эта уверенность меня и на этот раз. Естественно, что всё происшедшее отдалило меня как от Цыганова, так и от окружающей его среды. У меня был лишь один друг, которому в то трудное время я полностью доверял – Анатолий Агамиров-Сац. Наше общение приносило нам обоюдное удовольствие и большую пользу. Его несравненное чувство юмора, здоровый скептицизм, хорошее знание человеческой природы и психологических типов, безусловно, очень позитивно сказывалось на моём настроении и вере в себя. Я с благодарностью вспоминаю нашу дружбу тех лет и сегодня.

Толя навестил меня в первых числах июля. Его первый вопрос был: «Ты, конечно, думаешь об уходе из класса Цыганова?» На что я ответил: «Думать-то я думаю, но уйти ведь не к кому. Ямпольский умер год назад, Ойстрах не захочет осложнений с Цыгановым, а остальные – даже некого и рассматривать. Всё, что они могут – этап для меня пройденный».

Вспоминаю также, что мой отец за несколько дней до этого нашего разговора, случайно встретил на улице Д.Ф.Ойстраха. Отец рассказал ему о наших мыслях и о том тупике, в котором я теперь оказался. Давид Фёдорович сказал тогда моему отцу следующее: «Я очень не советую вам идти на разрыв с Цыгановым. Пока Артур в его классе – он всё же не может быть открытым врагом его, а если он уйдёт, то Цыганов им станет. И тогда он сможет сделать много такого, чего не может, пока Артур в его классе. Я хочу вам сказать, что ваш сын уже вполне самостоятельный и сложившийся музыкант. Он на правильном пути. И даже если допустить… я не думаю, что я ему мог быть столь полезен, что его переход оправдывал бы риск разрыва с Цыгановым. Так что лучше оставить пока всё в том же положении во избежание худшего. А там через год-два, что-то может и измениться. Так мне кажется». Отец поблагодарил Давида Фёдоровича за совет, которому я, скрепя сердце, последовал. Выхода из этого положения и вправду не было.

* * *

Естественно, что я, пока ещё мог, по состоянию здоровья мотивировал свой отказ от участия в игре в оркестре Консерватории, который должен был выступать в разных местах Москвы, обслуживая все фестивальные концерты, где был нужен симфонический оркестр.

С Цыгановм после этого я не говорил, он звонил в моё отсутствие. Мой отец был с ним очень сух, и разговор носил скорее характер монолога. Цыганов пытался объяснить происшедшее тем, что я «слишком хорошо играл на предыдущем конкурсе», а на этом не смог, вероятно, в силу нервной усталости, произвести такого же впечатления». Возможно, что доля истины в объективной оценке моей игры в этом и была, но всё равно поступить так в то время значило очень много! С этого момента наши отношения стали совершенно иными. В следующем году – 1957-58-м – я приходил на уроки, формально отыгрывал программу, выступал несколько раз в учебном году на открытых концертах класса или кафедры, но никаких сколько-нибудь близких и сердечных отношений у нас больше с Цыгановым не было.

Правда вскоре, уже весной 1958-го он начал усиленно заниматься устройством моих выступлений в Большом зале Консерватории с оркестром. Мне стало казаться, что в глубине души он не хотел окончательного разрыва со мной в ту пору.

Пока что, как и всегда мы уехали на дачу, которую снимали с 1955 года. Лишь два раза за время фестиваля я был в Москве – чтобы посмотреть по телевизору выступление артистов Франции и посетить художественную выставку в Парке им. Горького.

Кого только не было среди участников делегации Франции! Выдающийся композитор XX века Франсис Пуленк, потрясающий джаз-оркестр Мишеля Леграна, поэт-песеенник Франсис Лемарк, (автор лучших песен Ива Монтана), Морис Бакэ – популярный актёр эстрады, кино и оперетты, знаменитая певица Жаклин Франсуа, совершенно изумительный хор общества «Любителей природы» и многое другое.

* * *

На призыв организаторов Фестиваля крепить «мир-дружбу» многие юные дамы откликнулись с большим энтузиазмом. Говорили, что в Москву хлынули большие группы девиц древнейшей профессии из Ленинграда, а также близлежащих к Москве городов. Это было вполне правдоподобным. Некоторые молодые девицы, наиболее авантюрно настроенные, преследовали цели знакомств для выезда из СССР, хотя такая надежда в то время казалась совершенно иллюзорной.

* * *

Справедливости