История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

я счастлив(!) сказать советским зрителям, что прибуду в скором времени, чтобы иметь возможность помочь, хоть в небольшой степени, восстановить и развить культурный обмен, который является вкладом в укрепление мира. Итак – до скорой встречи, дорогой Образцов. С сердечным приветом – Ив Монтан, з декабря 1956 года.

* * *

Сделаем небольшое отступление. Вот рассказ капитана советской армии, участника вторжения в 1956 г. (я слышал это от него спустя десять лет в 1966 году во время поездки группы солистов Московской филармонии по советским войскам в Венгрии).

«Мы въехали в узкую улицу в центре Будапешта. Перед домом стояли женщины и дети. Я вышел из бронетранспортёра сказать, чтобы все расходились. Все продолжали стоять и смотрели на нас. Вдруг, сверху, с крыши раздался выстрел, и пуля попала мне в каблук сапога. Я лёг под транспортёр и приказал танку, шедшему впереди, дать залп. Выстрел был дан под основание дома, и через несколько минут остались одни руины… Дом обрушился. Улица была пуста…»

Такова была реальность венгерской драмы. На Западе это хорошо знали – в Будапеште погиб не один западный корреспондент, освещавший ежедневно в печати и по телевидению всё происходившее на улицах этого города.

Именно в этот момент – почти всеобщего осуждения западными странами советской интервенции в Венгрии, гастроли Монтана создавали видимость какой-то легитимности, даже приемлемости происходящего, хотя бы и в малой степени. Слухи о письме, конечно, циркулировали по Москве, и, надо сказать, что большинство из нас, тогдашней молодёжи, да и люди старшего поколения, были разочарованы капитуляцией Монтана. Правда, и Монтан и Синьоре были людьми с совестью, искренними в своих заблуждениях. Они всё ещё питали иллюзии относительно коммунизма. И они воспользовались неожиданно представившейся возможностью честно и откровенно высказать всё, что они чувствовали.

* * *

На одном из первых концертов Монтана в зале им. Чайковского неожиданно пявились все члены правительства во главе с Хрущёвым. После окончания концерта за кулисами зала состоялся импровизированный банкет. Воспоминания Монтана и Синьоре почти не расходятся друг с другом. Вот отрывки их воспоминаний Синьоре.

«– Так вам нелегко было приехать к нам? – спросил в самом начале ужина Хрущёв.

– Не так легко было приехать к вам сейчас, господин Хрущёв, – ответил Монтан.

– Из-за фашистского давления?

– Нет, из-за того, что произошло в Венгрии. Фашистов это, скорее всего привело в восторг (…) Нас шокировал образ Красной Армии, стреляющей на улицах Будапешта, – продолжал Монтан. – Нас, и многих других, которые очень плохо поняли наш отъезд – мы бы охотно его отложили.

Атмосфера сгущалась, отметила Синьоре, и её разрядила неожиданная находчивость Микояна, предложившего тост «За товарища Хрущёва, имевшего мужество сказать правду миру на пользу социализму» (очевидно, имелся в виду «секретный» доклад Хрущёва на XX съезде партии – А.Ш.)

Когда Хрущёв узнал, что практически вся левая интеллигенция не может понять как герои Сталинграда превратились в мясников Будапешта, что такие люди, как Сартр, Веркор, Роже Вайян, Жерар Филипп и многие другие разделяют мнение, высказанное Монтаном, он (Хрущёв), казалось, был удивлён.

– Значит не только фашисты выступали против нас?

– Нет, коммунисты тоже.

Далее Хрущёв рассказал, сколько бойцов-интербригадовцев было уничтожено сразу после испанской войны. Он долго говорил о преступлениях Сталина, упомянул о предполагавшейся депортации евреев на Дальний Восток.

«Значит, всё было правдой, – думала Синьоре. – Хрущёв был фантастическим актёром. Посмотрев на нас, он сказал: «Я вижу, что вы думаете – а где были вы, когда Сталин всё это делал? Так вот – все были запуганы, народ верил в Сталина, и в то время ничего изменить было нельзя».

– И всё же, – сказал Монтан, – нельзя же считать предателями рабочих Познани или Будапешта. Мы бы не хотели, чтобы наш приезд был истолкован, как одобрение репрессий против венгров.

– О, – сказал Хрущёв, – вы так сентиментальны!

– Да, – ответил Монтан, – мы приехали по очень сентиментальным причинам, и такие как мы, живущие на Западе очень комфортно, повернулись лицом к коммунизму, конечно же, по сентиментальным причинам.

«Встреча продолжалась два с половиной часа и была трудной», – отмечала Синьоре. В конце встречи Хрущёв провозгласил тост «За наши противоречия, которые сотрутся, и за радость, которую я испытал от столкновения противоречий лично, а не по дипломатическим каналам». Мы были людьми с большой буквы, и за это он нас благодарил. В заключение поднял тост Монтан, сказав, что благодарен за то, что ему можно было высказать всё это здесь, так как в другом месте это могло бы послужить злу. Он приехал в СССР, это было нелегко. Теперь он уверен, что был прав, приехав хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Его не убедили аргументы господина Хрущёва, и он надеется, что наши аргументы сообщили ему что-то новое. Он благодарит хозяев за то, что они пришли на концерт и выпил за советский народ, за советскую публику. «За ваше здоровье» – завершил он тост.

«Они нас слушали… На ум приходили две противоречивые вещи. Если посол Виноградов не сообщал в Москву о позиции Сартра и других интеллигентов, то…но в это было трудно поверить. Казалось, мы передавали послания, заблудившиеся в дипломатических портфелях. Почему они хотели убедить, что только «фашисты» проявили себя, а остальная часть человечества их одобряет? Они слушали… Оставалась другая гипотеза – они всё знали, но это им было безразлично. Разочарование друзей, то есть попутчиков из западного мира оставляло их хладнокровными».

Синьоре и Монтан возвращались к этим воспоминаниям годы спустя. Они поняли своё место – как попутчиков ФКП их терпели, пока они не выступали против советской политики открыто.

* * *

Все концерты Монтана в Москве проходили с огромным успехом – как в зале им. Чайковского, так и во Дворце Спорта в Лужниках, при почти 15 тысячах зрителей на каждом выступлении певца. В своём традиционном костюме – коричневых брюках и рубашке Монтан на эстраде был великолепен – молодой, пластичный, обаятельный, он стал всеобщим любимцем – и не только женщин.

И всё-таки иногда казалось, что Монтан ощущал какое-то артистическое неудобство. Это не было языковым барьером – тексты его песен в литературном пересказе Образцова были напечатаны в программах. Возможно, что на артиста действовал груз событий в Восточной Европе. Возможно, была и другая причина – он выступал перед публикой, не имевшей опыта встреч с артистами мюзик-холла. Монтан был не просто эстрадным певцом-шансонье. В этом старом жанре он создал нечто совершенно новое. Его концерт состоял из нескольких тем: песен о любви, чистой поэзии, нескольких вещей с лёгким привкусом политики («Когда солдат», «На