История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

ради нужно отметить, что фестивальная выставка живописи и скульптуры в Центральном парке им. Горького были не цензурированной. То есть никакого предварительного отбора не существовало. Это, кажется, была первая выставка в Москве, где зрители могли ознакомиться с абстрактной живописью и другими модными тогда направлениями в изобразительном искусстве.

Я бродил по залам огромной экспозиции, удивляясь почти полному отсутствию посетителей. Это ясно указывало на то, что к действительно современной западной живописи молодых художников широкая публика Москвы не проявляла ровно никакого интереса! Ясно, что профессионалы пришли в первый же день, вероятно навещая выставку не раз. Но сколько их вообще было в Москве?

Моя кузина, с которой я пришёл на эту выставку, была учительницей иностранных языков в подмосковной школе. Она интересовалась живописью всегда, так как с детства сама недурно рисовала. Когда мы увидели сильное полотно итальянского художника «Анна Франк», оказалось, что моя кузина ничего не знала об этой еврейской девочке, погибшей во время войны, книга которой «Дневник Анны Франк» была издана во всех странах мира, кроме СССР. Я постарался рассказать ей, о чём эта книга и почему она так популярна и широко известна, но понял, что советскому учителю это знать не нужно и не полагается, так как «не рекомендовано». «То, что нам рекомендуют – мы знаем, ну, а что не рекомендуют… сам понимаешь, ни к чему это нам…» Я понимал её лояльность и её страх – как-никак лишь 2о лет назад её отец – крупный военный – погиб в 1937 во время «великого террора». И всё же мне это положение– «не ркомендовано» – было совершенно чуждо. Я не был учителем и не обязан был подчиняться таким «рекомендациям». Я хотел знать, видеть и решать сам, что мне понятно, что мне непонятно, что нравится, а что нет!

Пока что, в тот день я был искренне благодарен советскому Комитету молодёжных организаций, который всё-таки эту выставку организовал. Это очень расширило мои реальные познания в области живописи и скульптуры. И также знания того, что молодые люди на Западе помнят и чтят память Анны Франк, а не замалчивают нацистские преступления, совершённые в годы войны по истреблению еврейского населения Европы, как это широко практиковалось в СССР. Было лишь жаль, что так мало посетителей было на той необыкновенной для Москвы 1957 года выставке!

* * *

Мой дачный сосед Женя Браудо был участником совершенно незапланированной и импровизированной встречи с израильской делегацией. Приехав на свою дачу в Отдых, он при первой же нашей встрече стал с волнением рассказывать об этом. Прежде всего: на тот момент в Израиле жили один миллион евреев и один миллион арабов! О такой пропорции мы, конечно, ничего не знали. Молодые израильтяне, по его рассказу, были очень открытыми и общительными, дарили значки и открытки всем, кто не боялся взять эти сувениры. Некоторые откровенно боялись. Среди израильтян тогда мало кто говорил по-русски. Женя немного говорил и понимал по-английски. Он сказал, что они приглашали желающих приехать и посмотреть для начала, хотя бы жизнь в киббуцах. Рассказы о киббуцах так разительно отличались от советской колхозной реальности, что слушатели им верили с трудом. Иначе, конечно, и не могло быть. Ведь антизападной пропаганде все люди в СССР подвергались с детства. Так что ничего удивительного в том не было.

* * *

Так как я не был участником Фестиваля, то представление о нём черпал только из рассказов моих друзей и знакомых, не покидавших Москву в это время. Несмотря на определённую опасность вступления в несанкционированные контакты с приезжей молодёжью, несмотря на желание устроителей заниматься массированной пропагандой советского образа жизни и политических идей, несмотря на всё это, многие москвичи и приезжие из других городов ощутили те встречи, как глоток свежего воздуха. Многое, очень многое удалось узнать интересующимся современной литературой, музыкой, джазом, народным творчеством от приехавших молодых людей разных стран мира на этот Фестиваль.

Мы с Толей Агамировым прекрасно осознавали, что какая-то реакция на такую несанкционированную и неконтролируемую свободу встреч людей разных стран должна наступить. То есть реакция должна была выразиться и очень скоро в новом «завинчивании гаек» во всех областях литературы, искусств и театров. И всё же именно в это время начали появляться новые поэты, писатели, продолжал пока выходить журнал «Иностранная литература» (правда, постепенно менявшийся не в лучшую сторону). Праздник кончился. Начались будни. И новые «заморозки».

* * *

Как-то осенью 1957 года меня пригласила к себе в гости соседка и подруга детства Таня Царапкина. В тот вечер её гостями были три молодых человека из Института международных отношений, то есть вероятнее всего это были дети каких-то крупных советских дипломатов. Я был готов к чему угодно, но только не к такой атмосфере простоты, естественности, жизнерадостности и дружелюбия. Это были исключительно достойные молодые люди, с широким культурным кругозором, хорошо осведомлённые о новостях в области музыки, литературы, кино, театра. И не только западного искусства, но и советского.

Я не слышал от них никаких банальных «комсомольских речей», никаких шаблонных или конъюнктурных высказываний. Правда, о политике мы говорили только в связи с гастролями западных артистов в Советском Союзе, но говорили совершенно откровенно. Они удивительно располагали к себе – превосходно одетые, элегантные, но нисколько не «пижоны», осведомлённые о многом, но не кичившиеся этим.

Мы слушали пластинки из прекрасной коллекции, привезённой родителями Тани из Америки. Там были и эстрадные певцы, как например Фрэнки Лэйн, Фрэнк Синатра, пианисты Эролл Гарнер, французские записи Эдит Пиаф, Жаклин Франсуа, Ива Монтана, записи фортепианной музыки в исполнении знаменитых пианистов и многое другое. Эти молодые люди говорили только по-русски, не ставя в неловкое положение главным образом меня, потому что Таня Царапкина в любом случае с английским была знакома, прожив в Нью-Йорке несколько лет с 1945 по 1948-й.

Вспомнил я об этих достойных молодых людях неожиданно спустя много лет – в начале 90-х годов при посещении Йельского Университета. Там был концерт камерного оркестра, состоявшего главным образом из членов оркестра Метрополитен оперы и посвящённый произведениям композиторов, погибших во время Холокоста.

Так вот, студенты Иеля мне напомнили тех молодых людей. Эти студенты – будущие государственные деятели многих стран мира. Они были такими же располагающими к себе, дружелюбными и тактичными. Эти молодые люди были разительным контрастом со студентами среднего американского университета. И прежде всего – они вели себя так, как американский средний студент не имеет даже никакого понятия о подобных реалиях поведения и манер. Было очень приятно