История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

рассвете», «Парижское фламенко») и, наконец, песен о Париже. Отличие работы Монтана от других певцов было в том, что каждая песня его была небольшой пьесой, сыгранной и спетой в общем спектакле этого необычного «театра песни». Режиссура каждого номера, свет, движения артиста, его прекрасные и выразительные руки, мимика (впоследствии мы узнали её истоки, познакомившись с искусством всемирно известного мима Марселя Марсо), все эти компоненты служили стилистике каждой отдельной песни. В выступлениях Монтана было нечто совершенно новое для московской публики, привыкшей к традиционным выступлениям певцов – без занавеса, без заднего экрана, за которым находился оркестр. Монтан ощущал, что публика была заинтересованной, но не до конца вовлечённой… Через несколько недель мы видели по телевидению отрывки из его выступлений на сценах Бухареста, Варшавы, Софии, Праги, Будапешта – там он выглядел совершенно раскрепощённым, свободным, каким-то другим. Но то было уже в Европе, хотя и в Восточной. А пока Новый, 1957 год, Монтан и Синьоре встречали в Кремле, куда по традиции, были приглашены дипломаты, знаменитые советские артисты, учёные, военные, – всего более тысячи гостей. Приглашение в Кремль всей группы было знаком удовлетворения советской стороной состоявшимися гастролями.

* * *

Последней страной тура в Восточной Европе была Венгрия, где выступления французского певца также были весьма кстати для нового руководства страны. Публика в Будапеште, на удивление, оказала Монтану восторженный приём. Его приезд, вероятно, можно было истолковать и как моральную поддержку венгров. «Видите, я всё помню и я с вами!» Казалось, что для будапештцев это выглядело именно так!

Но до Венгрии была Чехословакия. Там почему-то ощущалась какая-то напряжённость и натянутость. Неожиданно отменили концерт в Братиславе. Почему? Официальный ответ – зал будет занят какой-то конференцией. Вместо концерта в Братиславе Монтану предложили выступить в Праге для… полиции и армии. Это предложение было категорически отвергнуто в тоне, по словам Синьоре, от которого «хозяева почувствовали себя трагически смешанными с дерьмом».

Через несколько лет Синьоре получила письмо из Швеции. Ей писала её кузина Софи Лангер, жившая в 1956 году в Братиславе, приехавшая даже в Прагу, но не посмевшая подойти к Синьоре – агенты госбезопасности всё равно бы её не подпустили… Софи Лангер была женой репрессированного коммуниста, много лет проведшего в тюрьме после процесса Рудольфа Сланского. Их встреча, по понятным причинам, была для властей абсолютно нежелательной. Опять высшие политические соображения вторгались в жизнь артистов, теперь уже независимо от их воли…

* * *

Незадолго до отъезда из Будапешта к супругам подошла незнакомая женщина и представилась женой арестованного писателя-коммуниста Тибора Тардоша. Она просила передать Луи Арагону, правду о её муже, ведь Арагон знал его ещё с 1936 года, со времён гражданской войны в Испании. С 1938 года Тардош жил в Париже, как политэмигрант. Уцелел во время оккупации, участвовал во французским подполье и… был арестован сразу после советской интервенции как «контрреволюционер». Так волей-неволей Монтану и Синьоре открывалась правда о жизни в Восточной Европе.

Сразу по возвращении в Париж Симона Синьоре должна была нарушить данное себе слово – никогда больше не общаться с Арагоном. Для спасения жизни человека, сидящего в тюрьме, она сделала над собой большое усилие и буквально вынудила Арагона пообещать похлопотать о Тардоше. Вскоре Тардош был освобождён их тюрьмы.

Подобные эпизоды положили начало постепенной, медленной, мучительной переоценке ценностей, длительной борьбе с самими собой. Прошло много лет, и только новая советская интервенция в Чехословакию окончательно отдалила Монтана и Синьоре от партии французских коммунистов. Впоследствии Монтан вспоминал: «Лучшие умы интеллектуальной элиты, блестящие писатели, мыслители благословляли эту систему. Как же я, необразованный продукт квартала Ле Кабюсей (квартала марсельской бедноты – А.Ш.) мог иметь какие-то сомнения? Даже если бы я знал о Гулаге во время войны, я бы всё равно был на стороне Красной Армии. Это непонятно тем, кто не жил во время войны, но для моего поколения это часть нашей судьбы. Во имя лояльности мы принимали неприемлемое… Дух партии исключал критику. Страх дать оружие врагам прогонял прочь все сомнения». Атмосфера семьи, старший брат – профессиональный партиец – всё это с детства накладывало определённые «табу» даже на мысли.

Жизнь постепенно отдаляла Синьоре и Монтана от орбиты ФКП. Антиамериканизм этой партии, особенно в области культуры, поддержка позиции СССР в отношении Израиля (об этом немного позднее) – капля за каплей делали своё дело.

Какие же отрицательные последствия имели место в жизни Монтана и Синьоре после возвращения из столь политизированной поездки в СССР и страны Восточной Европы? Как во Франции, так и в других странах – практически никаких. За исключением одного – потери Монтаном роли Модильяни в фильме режиссёра Оффюльса «Монпарнас 19». Ещё перед поездкой продюсер фильма сообщил Монтану, что «съёмочная группа не хочет с ним работать, и что было бы лучше, если бы он сам отказался от роли». Позднее Монтану в Ленинград позвонил Жерар Филип и сообщил, что он приглашён на роль Модильяни, «если Монтан не возражает». «Поступай, как чувствуешь», был ответ.

По возвращении в Париж Монтан был приглашён на телевидение для обстоятельного и откровенного рассказа о поездке и ответов на вопросы ведущих программы… Жизнь продолжалась. (Написанное здесь о событиях в связи с гастролями Монтана в 1956-57 году взято из моего очерка «Ив Монтан – певец Парижа», названному в честь одноименной радиопередачи Образцова. Очерк основан на материалах книги Хаммона и Ротмана о Монтане («Видишь, я не забыл…», изд. Кнопф 1992 г. и 1998 г.).

* * *

Мой друг Толя Агамиров всегда живописно комментировал события. Когда я говорил ему о большом энтузиазме населения в связи с победой советской футбольной команды на Олимпиаде в Мельбурне, он сразу же ставил всё на свои места: «Конечно, они победили! Но ведь они были единственными профессионалами среди действительно любительских команд. Ты что, не знаешь, что по олимпийским правилам профессиональные спортсмены не имеют права участвовать в Олимпийских играх?» «Да, но…» «Никаких «но»! Для Советского Союза правила не писаны. Мы сами издаём правила и сами следуем тем, которые хороши для нас! Так что этот выигрыш во-первых будет первым и последним, а во-вторых никак не отражает уровня мирового футбола!»

По поводу приезда Монтана он говорил так: «Они – почти коммунисты. Хотя и не члены партии. Но, вот видишь – доставили много неприятных минут Никите! Он, кажется, был не рад, что они пришли туда! Зато мой «родственник» – Микоян – оказался на месте. Опытный тамада! Он всё и пригладил!»

Даже сегодня удивляюсь информированности Толи Агамирова. Откуда он мог