Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

Борьба развернулась на десятилетия, местами напоминая детектив.

…Гуменный купил две тетради. 90 страниц каждая. Каллиграфическим, убористым почерком бывший политический коммисар начал заносить в них свои воспоминания. Писал он так несколько месяцев, и количество чистых страниц уменьшалось стремительно.

В какой-то момент ему пришла в голову мысль: того, что помнит он сам, для книги будет мало. Он приобретает ещё одну толстую тетрадь, берёт на работе отпуск и отправляется в путешествие по тем местам, где разъезжал в своем бронепоезде Автономов.

Гуменный заглянул во Владикавказ. Поработал в отделении Истпарта. Ему посоветовали посетить Тбилиси, туда передавались какие-то важные материалы. В них что-то может быть и об Автономове.

Как только Павел Степанович ступил на грузинскую землю, его постигла первая неудача. Какой-то грузинский полковник, как утверждал, Гуменный, отобрал у него тетрадь, пообещав изучить и вернуть почтой. Грузин заверил его, что потолкует с кем надо, выбьет из кого надо разрешение на знакомство с архивами и ему сообщит. Несолоно хлебавши исследователь вернулся в Краснодар. Полковника с тех пор он не видел. Тетрадь канула в Лету.

Тогда Гуменный решил, что сначала надо издать то, что уже написано, а потом заняться остальным.

«Не зная, к кому обратиться за консультацией, – рассказывал о своей издательско-литературной эпопее Гуменный, – иду в горпарткомитет. Меня направляют в каб. № 7, к т. Фомину, который сочувственно выслушал, честно порекомендовал зайти в каб. № 10… Лучше будет, если вы обратитесь в краевое книгоиздательство к т. Далада, а попутно зайдите в редакцию газеты „Большевик“, в культотдел к т. Устименко. Прихожу к т. Устименко. Он так сочувственно отнесся к моей просьбе…»

Иногда кажется: неоднократно упоминая о сочувствии, Павел Степанович горько шутит. Повидавший многое, он впервые столкнулся с литературным процессом, познав самые отвратительные его «традиции», что живы по сей день.

С ним вежливо беседовали. Его просьбам «сочувствовали». И при этом неустанно гоняли по кабинетам и редакциям. Его, участника Гражданской войны, что вышел из неё с нервным расстройством, которое вынуждало Павла Степановича (по его же признанию) периодически становиться пациентом психиатрии.

Скитания по редакциям окончились «классикой», хорошо знакомой большинству начинающих авторов. Ему отказали.

«Ни я, ни кто другой, – заявил редактор очередной газеты, – не согласится затрачивать времени на читку чужих рукописей, не отпечатанных на машинке».

И добавил:

«…Ваш материал имеет историческую ценность, но поскольку он представляет из себя фотографию событий 18 г. без художественного оформления, нам он будет не по адресу».

Глубоко раздосадованный и оскорблённый, Гуменный перепечатал свои рукописи и оформил их в виде пространных писем Г. К. Орджоникидзе. Помимо хроники кубанских дней Автономова, в них содержались размышления о «предательстве» Сорокина. И это было смело не только потому, что он фактически призывал «понять и простить» Ивана Лукича. В «письмах» нет-нет да всплывала фигура Троцкого без всякой критики в его адрес, хотя этот товарищ в 30-е однозначно уже считался не товарищем Советской власти, а её врагом.

Вот, к примеру, фрагмент о разговоре Троцкого с Яном Полуяном, вызванным в ставку после убийства Сорокина. Этот разговор Гуменный описывал со слов бывшего члена РВС Северо-Кавказской республики П. А. Фарафонова, с которым беседовал в Сочи[59]:

«…Никто не знал о телеграмме Троцкого на имя Яна Полуяна, где требовалось… привезти в ставку Сорокина… Когда я сидел в приёмной главного штаба, личный секретарь Наркомвоенмора обошёл приёмную… Окончив обход, секретарь объявляет: „Товарищ Полуян! Вас просят!“

Открыл дверь, не успел переступить порог кабинета, как к нему уже посыпались с быстротой пуль пулемёта слова…:

„Так что же вы сделали? Знаете ли вы, что убили талант-самородок?!“

…И Полуян говорит:

П. „Сорокин расстрелян не нами, а командиром Высленко…“

Т. „А кто выполнил (видимо, опечатка, «вынес» имелось в виду. – С. П.) решение об его уничтожении?“

П. „После неподчинения Сорокина Советской власти и после уничтожения представителей правительства… мы другого решения вынести не могли“.

Т. „А вы подчинились Советской власти, когда мы требовали представить живыми Радко-Дмитриева, Рузского и др. генералов, которых мы ценим сейчас на вес золота?“

П. „Но ведь мы для успокоения умов на террор должны были ответить террором, что и сделали“.

Т. „Дураки! Вы не понимаете ни смысла, ни цели террора. Вам надо было взять никчемных двух-трёх лиц, открыто расстрелять. Вот вам нравоучение и эффект. А вы и здесь плетёте лапти, вместо пользы революции делаете её нашим врагом…“»

В итоге деятельности Полуяна и всего Северо-Кавказского ЦИК автор даёт такую оценку:

«…приходится согласиться, может быть и не друг революции, но и не дурак сказал: „Политику вести, не м…ми т…ти“»

…Увы, так и не осталось выясненным: ознакомился ли товарищ Серго с посланиями Гуменного? Письма, повторюсь, носили пространный и сумбурный характер. Это был крик души: «Автономов – не авантюрист, а герой Гражданской войны! Вы же не можете не помнить его, он умер на вашей бурке!», «Давайте пересмотрим роль Сорокина!», но дальше воспоминаний и эмоций дело не шло. «Крик души» не имел конкретики. Чего именно хотел Павел Степанович? Оправдания старых друзей? Написания книги? Критики работ Борисенко?

В 1937-м Г. К. Орджоникидзе ушёл из жизни. Ответа Павел Степанович не получил, и активность его, казалось бы, кончилась.

* * *

И вот, наступили 50-е – время реабилитаций и разоблачения «культа личности» Сталина. Автономов врагом народа не был, и к Сталину Гуменный относился положительно, однако «разоблачительная активность» и желание многих граждан оправдать репрессированных родственников вызвали большую бурю в обществе. Люди писали в ЦК, обращались в Верховный суд, взывая о помощи, и зачастую добивались нужных им результатов. Под этот «шумок» Павел Степанович снова решил попробовать восстановить доброе имя Автономова.

Первым делом он написал письмо в Грузинский филиал Института марксизма-ленинизма и попросил найти его тетрадку, отобранную в начале тридцатых таинственным полковником. Ему ответили, и вряд ли ответ порадовал его. На бланке, где буквы русского алфавита соседствовали с грузинскими, создавая впечатление причудливой вязи над ровными карнизами, ему лаконично и по-русски сообщили: «В материалах Партархива нет ваших дневников-воспоминаний».

Тогда же Павел Степанович обратился в Украинский филиал. Там он запросил документы о Казачьем съезде, что происходил в Киеве в октябре 1917 года. «Нет таких документов», ответили ему.

При этом общение с руководством Института марксизма-ленинизма в Москве проходило куда конструктивнее.

Известный историк, профессор Сергей Фёдорович Найда не просто состоял с Гуменным в длительной переписке, но оказал конкретную помощь. Он познакомил его с историком Израилем Менделеевичем (Эммануиловичем) Разгоном, вывел на музейных работников Владикавказа, нашёл адреса старого товарища по «левой группе» – Прокофия Иосифовича Поздеева и того самого Вани Сироткина (Ивана Степановича), что был одним из адъютантов Автономова до конца мая 1918-го.

В архиве