Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года - Юлиус Кребс

Польский король Сигизмунд, приходившийся Фердинанду II зятем, из добрых чувств к своему родственнику и во имя католической веры отправил императору военную помощь. Папа Павел V лично просил короля прислать войска, и в январе около 4000 польских солдат прибыли в Вену. Уже там, буквально на глазах императора, они вели себя так, что отовсюду слышались жалобы на их бесчинства. Легкая польская конница должна была стать противовесом венгерским кавалеристам. Но, несмотря на всю свою личную храбрость, она не справлялась с этой задачей[29]. Свидетельством тому служат многочисленные успешные набеги венгров.

Снабжение лигистской армии было организовано так хорошо, как это только было возможно в тех условиях. Из Фрайштадта к армии через регулярные промежутки времени отправлялись колонны повозок с продовольствием. Мы часто читаем в источниках о том, что герцог останавливал наступление, чтобы дождаться подвоза. Ничего подобного в императорской армии не наблюдалось. Казаки Бюкуа день и ночь прочесывали местность в поисках добычи и еды, занимаясь этим даже на виду у противника. Они не делали никаких различий между друзьями и врагами. Все это сильно возмущало баварского герцога, который опасался возмездия Господа за столь варварские действия. Разнузданность поляков подавала пример другим императорским солдатам — отбросам практически всех европейских наций. Они захватили Писек в разгар переговоров между их генералом и богемским комендантом города — без приказа, только из желания грабить и убивать. Максимилиан и Бюкуа (с обнаженной шпагой) напрасно пытались пресечь их бесчинства[30].

Польская вспомогательная конница была известна внутри страны и далеко за ее пределами под именем казаков. Они принадлежали к кавалерийскому подразделению, созданному в 1606 году польским дворянином Иосифом Александром Лисовским. Если не считать довольно многочисленного обоза, ядро этой кавалерии образовывали почти исключительно польские дворяне. К ним присоединялись представители всех сословий и наций, населявших тогдашнюю Польшу. Свое вооружение и способ ведения боя они позаимствовали у малороссийских казаков. Так называемые запорожцы, жившие на нижнем Днепре южнее Киева, также присутствовали в рядах польской вспомогательной кавалерии.

1 октября на военном совете было принято решение двинуться прямо на Пильзен. Нельзя было оставлять эту важную крепость с большим гарнизоном на левом фланге наступающей армии. В то же время фактически отсутствовали шансы быстро взять Пильзен штурмом, учитывая то небольшое число тяжелых орудий, которое имелось в распоряжении армии. Достаточного количества войск для осады у союзников также не было, и решение повернуть на Пильзен можно объяснить только тем, что они надеялись решить дело миром. 11 октября обе армии через Стракониц, Гораздовиц, Грюнберг и Бловиц добрались до Стиновица, где остановились на одиннадцать дней. Бюкуа отправил к Мансфельду для переговоров подполковника Карпезона, взятого в плен при Гарсе. В итоге Мансфельд в обмен на выплату ста тысяч флоринов из герцогской кассы обещал придерживаться нейтралитета. Стороны проявили взаимную вежливость: Максимилиан передал Мансфельду без выкупа его пленных гвардейцев, а тот в свою очередь отправил баварцам провиант из Пильзена.

Поведение Мансфельда в этой ситуации демонстрирует как остроту его ума, так и скверный характер. Христиану Ангальтскому и Фридриху V он объяснял переговоры с противником тем, что хотел выиграть время. Мансфельду действительно удалось обмануть короля, графа Турна и других легковерных людей. Но князь Ангальтский не доверял ему и отправил в Пильзен полковника Пеблисса. В ответ Мансфельд отправился в Рокицан к королю, начал там разыгрывать глубоко оскорбленного человека и требовать отставки.

В Литтице к баварскому герцогу прибыл пфальцский подполковник Бальтазар Якоб фон Шламмерсдорф. Он привез с собой просьбу короля Фридриха V о личной встрече. Герцог ответил согласием, однако только при условии отказа Фридриха от богемской короны. На этом последняя попытка примирения и завершилась. Вскоре Максимилиан узнал, что его резервный корпус под командованием Хаймхаузена (6600 пехотинцев и 1700 всадников) успешно прибыл в Богемию и вместе с Марадасом захватил укрепленные города со множеством пушек в тылу союзной армии.

22 октября последняя продолжила свое движение на север. Союзники прошли чуть западнее Пильзена; со стен и крыш домов за ними наблюдали многочисленные зеваки. Как обычно, баварцы двигались слева, а имперцы справа, сохраняя контакт с противником. Поэтому весьма примечательно, что Тилли впоследствии упрекал императорского генерала в том, что он постоянно просил помощи у лигистов[31].

26 октября союзники добрались до Краловица. Здесь они оказались в самой большой опасности за всю кампанию. Баварский герцог принял решение покинуть армию и вернуться в свои земли. Мы знаем, что уже в Линце его свита начала редеть. По мере усиления военных тягот росла и смертность. И теперь, в конце октября, герцог остался практически в одиночестве. Большая часть тех, кто вместе с ним покинул Мюнхен, лежали в могиле, в лазаретах или находились на пути домой[32]. До Пильзена «почти вопреки природе» стояла прекрасная осенняя погода, дни были теплыми и солнечными. Теперь осень продемонстрировала свою неприятную сторону. Внезапно выпал снег «глубиной по пояс», и о быстром завершении кампании не приходилось и думать. Начиная с захвата Писека, достигнутое с таким трудом согласие с Бюкуа вновь повисло на волоске. Баварский герцог привык к повиновению и строгой дисциплине: однажды он чуть не приговорил одного капрала к смерти за то, что тот назвал неправильный пароль. Постоянные колебания и опоздания Бюкуа, медлительность его маршей и тому подобные вещи постепенно переполнили чашу терпения Максимилиана. Естественные последствия низкой дисциплины императорских войск он принимал за намеренные задержки, за проявления непокорности со стороны генерала.

Нежелание Бюкуа продолжать кампанию становилось тем временем все более явственным. Он считал Прагу неприступной, указывал на резкое ухудшение погоды и все время возвращался к своему любимому проекту — занять зимние квартиры в богатой и еще не разграбленной Моравии. Однако Максимилиан отвергал эту мысль. Он считал, что зимовать можно только в окрестностях Пильзена — а лучше прямо двинуться на Прагу и искать решения там. Напряженность в отношениях двух командующих достигла такого уровня, что генералы Максимилиана стали просить его покинуть армию, чтобы обеспечить единство командования.

Кроме того, герцог отвергал любой комфорт. Ежедневно он присутствовал на мессе на глазах у своих солдат. Его советники жаловались, что он заваливает их работой и сам трудится день и ночь, не давая покоя ни себе, ни другим. Физическая усталость, горечь от потери верных слуг, неприязнь к чинимым имперцами насилиям и раздражение из-за действий Бюкуа влияли на настроение Максимилиана. Если он все же остался с армией, то отнюдь не потому, что его уговорил Бюкуа; тот, кто станет утверждать подобное, ничего не понимает в характере гордого