Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье - Людмила Станиславовна Ильинская

Страбон искали у Гомера связь с реальностью и стремились обнажить эту реальность, очистив её от фантазии. Но мнение их не было общепринятым и в древности. Ещё до Полибия, в начале эпохи эллинизма, когда ушла в прошлое простодушнонаивная вера в богов, заставлявшая благоговеть перед каждым словом Гомера, наиболее решительные критики старых мифов отказывались видеть в песнях аэда какую бы то ни было историческую основу. Так, знаменитый александрийский географ Эратосфен, живший незадолго до Полибия, утверждал, что «только тогда можно было бы открыть места странствий Одиссея, когда удалось бы отыскать кожевника, который тачал мешок для ветров»[69].

Полное отрицание исторической основы легенды, не будучи популярным в древности, стало господствующей точкой зрения в науке XIX в. Миф об Эоле от начала до конца был объявлен не более чем греческой фантазией, и мнение это не поколебалось, даже когда нашла подтверждение историческая основа легенд о Крите и Миносе.

Даже в 40-х да и 50-х годах нашего века совершенно одиноко звучал голос французского исследователя Ж. Берара, убежденного, что рассказы Гомера о плаваниях Одиссея в западных морях отражали историческую реальность контактов между Западным и Восточным Средиземноморьем, существовавших в крито-микенском мире[70]. Само название Эолийских островов историки отказывались связывать с гомеровским мифом. Считалось, что поскольку одного из сыновей Эола традиция называла правителем Лесбоса, то именно этот остров Эгеиды имел в виду Гомер. Лишь после колонизации Эолийских островов (580 г. до н. э.) греки «перенесли» остров «повелителя ветров» к берегам Сицилии[71].

Изменили отношение к этой легенде, положив конец более чем двухтысячелетнему спору, открытия на Эолийских островах, где с 1947 г. на протяжении нескольких десятилетий работала экспедиция под руководством Л. Бернабо Бреа.

Луиджи Бернабо Бреа начал свою деятельность на прославивших его островах, будучи уже опытным археологом: он работал в разных местах Средиземноморья — от Эгеиды, где участвовал в экспедиции на острове Лемнос, до Северной Италии, где раскапывал в Лигурии пещеру Арена Кандида, знаменитую палеолитическими росписями. И, когда почти сорокалетний ученый был назначен хранителем древностей Западной Сицилии, он избрал для исследования небольшой вулканический архипелаг не потому, что ждал от него сенсаций, а скорее чтобы уничтожить белое пятно на археологической карте вверенного ему региона.

Результаты раскопок превзошли все ожидания и всколыхнули научный мир не только Италии: публикация в 1948–1950 гг. материалов по итогам первых открытий вызвала международный резонанс. Находки на Эолийских островах стали ключом к пониманию древнейшего прошлого всего Центрального и Западного Средиземноморья, ибо преемственность культурных слоев, там изученных, оказалась самой полной из известных нам в этом обширном регионе. На Липаре культурный слой, слагавшийся в течение 5 тыс. лет — с появления там в среднем неолите человека, — достигает порой девятиметровой толщины — высоты трехэтажного дома! Картину, воссозданную в результате раскопок на Липаре, дополнили открытия, сделанные на более мелких островках архипелага — Салине, Филикуди, Панарее, Стромболи[72]. Это дало возможность внести ясность и в раннюю историю Сицилии и Италии, уточнив чередование археологических культур в этих землях, увидеть, сколь тесно они были связаны с Восточным Средиземноморьем — по крайней мере начиная с неолита[73]. Ранненеолитическая культура тисненой керамики распространялась на запад из какого-то единого центра Ближнего Востока, скорее всего, как полагает Л. Бернабо Бреа, из Сирии или Южной Анатолии. Затем оттуда же пошла вторая волна неолитической керамики, границей распространения которой стали Эолийские острова. По всему Средиземноморью оказалось теперь возможным проследить также разрыв между неолитической и энеолитическими культурами: для керамики с широкими бороздками, типичной для энеолита Эолийских островов и Сицилии, были найдены параллели керамики, появившейся в анатолийской среде. А тот факт, что для керамики сицилийского энеолита была характерна техника чёрной росписи по блестящему красному фону и она имела прототип в неолите Балканского полуострова, позволил Л. Бернабо Бреа выдвинуть гипотезу о внесении её в Сицилию народами, переселившимися сюда с Балкан в начале века металлов.

Но главное, что дали раскопки Л. Бернабо Бреа, — это открытие в слоях бронзового века значительного числа фрагментов керамики, характерной для высокоразвитой микенской культуры и свидетельствующей уже не о типе керамики, внесенной в ходе миграций древних народов, а о торговых контактах с цивилизацией, достигшей на Пелопоннесе расцвета в середине II тысячелетия до н. э., когда в Микенах, Пилосе, Тиринфе и других воспетых Гомером городах существовали мощные крепости и дворцы микенских правителей.

Первые древнейшие находки микенской керамики, обнаруженной на Эолийских островах, относились к концу среднеэлладского времени, основная её масса принадлежала к началу позднеэлладского и лишь несколько фрагментов не без колебания датировали серединой позднеэлладского периода, т. е. речь шла о времени между 1600 и 1400 гг.[74] Но уже очень скоро дальнейшее исследование позволило «опустить» нижнюю границу находок керамики до XIII в. до н. э.[75] В основном это была продукция протомикенских мастерских континентальной Греции, что не исключало принадлежности какой-то её части минойскому Криту[76].

Значит, рассказ Гомера об острове Эола мог восходить к тому далёкому для самого поэта прошлому, когда складывались первые связи древнейших эллинов с Сицилией и Южной Италией и греческие корабли заплывали со своими товарами в западные моря. Эти связи прервались по крайней мере за четыре-пять столетий до Гомера, и реальный мир неведомых его современникам земель приобрел мифический ореол.

Может быть, потому и сложился у Гомера образ Эола как повелителя ветров, что с именем реального правителя одного из островов далёкой Гесперии причудливо соединялись дошедшие в песнях аэдов рассказы микенских купцов об удивительных свойствах вулканов, как бы «диктовавших» свою волю ветрам.

Благодаря раскопкам оказалось возможным установить не только хронологию, но и характер микено-эолийоких контактов. Древнейшее поселение возникло на самом крупном из Эолийских островов — Липаре в XVIII в. до н. э. Сначала оно занимало долину, но в XVI в. переместилось на акрополь. На его вершине фрагменты микенской керамики многочисленны, тогда как в долине не обнаружено ни одного. Следовательно, первые контакты микенского мира с островами следует отнести ко времени переселения жителей Липары на акрополь. XVI в. до н. э. — это как раз то время, когда возникшие столетием раньше раннерабовладельческие государства Пелопоннеса — Микены, Пилос, Тиринф — достигли наивысшего могущества, продлившегося до середины XIII в.

Первые контакты микенцев с жителями Эолийских островов были мирными: поселения островитян в период ранней бронзы открыто лежали на плодородных берегах, их обитателям были неведомы заботы о защите. Но с XIV в. до н. э. они неожиданно исчезают, а поселения средней бронзы возникают в местах, нередко неудобных, зато неприступных, представляющих собой естественные крепости.

Значит, населению пришлось думать о защите. Над