Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

трубу. Потом отказались и от такой формы бампера. Также на машину больше не ставились тормоза передних колес, на радиаторе не размещалась ГАЗовская эмблема. У кузова откидывался только задний борт. По мере того как улучшалось положение на фронте, грузовики тоже начали «меняться к лучшему», и с начала 1943-го машины снова начали оснащать деревянными дверьми. Но фара по-прежнему оставалась одна, на левом крыле – так начали делать еще летом 41-го. Многим водителям на фронте это спасало жизни – противник в темноте думал, что едет мотоциклист, и стрелял поверх фары, давая шоферу секунды для спасительного маневра. Некоторые самостоятельно переставляли единственную фару на правое крыло, подальше от водительского места.

«Ну ничего, скоро вернем грузовикам нормальный облик, – подумал Липгарт, – и округлые крылья поставим вместо гнутых, и тормоза на передние колеса, и платформу обычную… А там, глядишь, и кабины скоро начнем обшивать металлом».

У заводских ворот скопилась порядочная очередь машин на въезд. Бойцы военизированной охраны с винтовками за плечами тщательно проверяли у водителей документы, пропуска и накладные на груз. Но увидев липгартовскую «эмку», заулыбались, откозыряли издали. Подъехав поближе, Андрей Александрович показал в окно пропуск: порядок есть порядок.

– Здравия желаю, товарищ Главный! – поприветствовал охранник. – Добро пожаловать домой!

Взлетел вверх полосатый шлагбаум, открывая путь «домой». И действительно, на заводе он проводил гораздо больше времени, чем дома.

Липгарт сбавил скорость. Здесь, на территории, уже не разгонишься, это, считай, город в городе, подчиненный особым правилам. Есть свой внутризаводской транспорт, хватает и пешеходов. Машину главного конструктора узнавали, то и дело приветствовали на ходу. Он отвечал, кратко приподнимая с руля ладонь.

У здания заводоуправления, где Липгарт остановил машину, стоял здоровенный фанерный стенд с картой боевых действий. Парнишка в шинели внакидку, высунув от усердия кончик языка, как раз заканчивал втыкать в карту синие флажки, обозначая линию фронта. Место окружения армий Паулюса под Сталинградом было по-прежнему выделено жирным заштрихованным синим пятном.

К директору Липгарт не заходил – расстались только утром, на вокзале. Сразу направился к себе в КЭО. Отдел располагался на антресолях экспериментального цеха, и чтобы попасть туда, нужно было подняться по довольно крутой лестнице под самую крышу. Большой светлый зал был сплошь заставлен обширными столами и кульманами, посередке – проход с ковровой дорожкой. Чуть подальше – три шкафа с технической литературой на английском, несколько стульев для посетителей, тумбочка, на которой всегда лежали образцы каких-нибудь деталей. Между кульманами, прижавшись к стене, стоял стол помощницы Главного, Нины Сергеевны, а под прямым углом к нему – стол самого Главного. Такой обычай был заведен Липгартом еще в 33-м, в первый же день его прихода на ГАЗ. Никаких кабинетов. Он на виду у всех, и все на виду у него. Хочешь о чем-то спросить главного конструктора, подойди и спроси. Претензия у тебя к Главному – излагай при всех, он не уйдет от ответа. Но и он видит все, чем занимаются коллеги, и, если что, приглашает для разговора при всех. Беканьем и меканьем в случае чего не отделаешься: что Липгарт суров, но справедлив, знают все.

Вот и сейчас, взбежав по лестнице наверх и войдя в кэовский зал, Липгарт на ходу оглядел тех, кого сейчас хотел видеть у своего стола. Этого краткого взгляда, легкого кивка было вполне достаточно, чтобы Анатолий Кригер, Юрий Сорочкин, Борис Кирсанов и Александр Кириллов вышли из-за своих кульманов. В КЭО работало почти шестьдесят человек, но эти люди стали костяком, фундаментом, на который он всегда мог опереться. Каждый из этих очень разных людей обладал огромными теоретическими знаниями и практическим опытом, за плечами у каждого были собственные достижения.

– Ну что, орлы? – Андрей Александрович положил портфель на стол, пристроил на вешалку кожаное пальто и надел поверх костюма рабочий синий халат. – Если коротко, итоги поездки. Кригера я специально попросил не рассказывать, – Анатолий отозвался кивком, из чего Липгарт понял, что обещание Кригер сдержал. – Все утверждено. Так что работаем дальше.

Лица коллег расцвели улыбками. Даже знавший это и не выдавший секрета Кригер заулыбался. Еще бы! Значит, все, что планировалось на свой страх и риск, было не напрасно. Теперь у них есть официальный карт-бланш наркомата на продолжение работ. Теперь уже никто не сможет упрекнуть их в самодеятельности.

– Приоритет пока у грузовых и вездехода, – продолжил Липгарт, – легковая на втором плане. Но! Второй план не значит халтурный. Тем более что рабочее название проекта – «Победа». Вечером у меня, обсудим детали. Все понятно?

– Так точно, – с широкой улыбкой отозвался начальник КБ кузовов, высокий, с крупным носом Юрий Сорочкин.

– Вольно, – в тон отозвался Липгарт и наконец улыбнулся сам. – Ну, что нового? Не бомбили нас?

– Да ну, не до того уже фрицам, – весело ответил Сорочкин. – А после Сталинграда и подавно не до того будет.

Глава 4

Гибель завода

Ночь с 6 на 7 июня 1943 года

Мощные моторы бомбардировщика гудели успокоительно ровно. Лица первого пилота, второго пилота и штурмана были спокойны и даже расслаблены. Со стороны могло показаться, что летчики ведут по чернильно-черному ночному небу мирный пассажирский самолет. Слабый синий свет, горевший в кабине пилотов, бросал мертвенный отсвет на две фотографии, закрепленные на панели приборов – семейную, изображавшую веселую белокурую женщину с двумя кудрявыми детьми, и небольшой фотопортрет Гитлера.

– У завода огромная территория, – нарушив молчание, произнес штурман. – Как именно мы найдем нужные цеха?

– Десять лет назад у русских работал один инженер, сейчас он в штабе люфтваффе, – отозвался первый пилот. – Он знает о заводе все. Кроме того, наши разведчики еще в октябре 41-го сфотографировали там все, что можно.

– Как же надоели эти русские песни, – вздохнул штурман и постучал пальцем по наушникам, откуда доносилась радостная мелодия «Песни о встречном». Но пилот только пожал плечом – что поделать, московскую радиостанцию имени Коминтерна слушали, чтобы ориентироваться в пространстве.

И снова наступила тишина, нарушаемая лишь гулом моторов да еле слышным пиликаньем музыки. Штурман то и дело бросал короткие взгляды на часы. Через пять минут он деловито произнес:

– Высота четыре тысячи, ветер с курса тридцать градусов, скорость ветра десять, безоблачно. Рубеж разрешения пройден, десять километров до цели.

– Хорошо, – коротко отозвался первый пилот и произнес в переговорное устройство: «База, на связи “Антон”, рубеж. Прошу разрешения выполнить бомбометание».

– Разрешаю, – отозвался кто-то в переговорном устройстве.

Гул двигателей изменился, стал упругим. «Хейнкель-111» плавно завалился на крыло и устремился к земле. Следом тот же маневр повторил второй самолет, третий, десятый, сотый,