Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

– Вернее, начать ее с нуля, – мрачно добавил Кириллов.

Липгарт специально ставил перед коллегами вопрос именно в такой форме. Он хотел увидеть, в каком эмоциональном состоянии они находятся после обрушившегося на ГАЗ удара. Что думают, что чувствуют. Первым слово взял Юрий Сорочкин.

– Андрей Саныч, разрешите? Мы, конечно, не владеем всей информацией, но уже сейчас понятно, что с 5 июня прежнего завода у нас нет. А поскольку главная наша задача – это выпуск танков и самоходок, то я сильно сомневаюсь, что нам вообще позволят отвлекаться на что-либо, кроме восстановления цикла производства.

«Сорочкин уверен в том, что мы будем восстанавливаться, – отметил про себя Липгарт. – Это уже хорошо. Потому что вовсе не факт, что ГАЗ решено будет восстановить…»

– Сейчас речь идет просто о том, чтобы завод снова ожил. Это во-первых, – продолжил Сорочкин. – Сегодня телеграммой из Москвы сняли директора, вернули старого, Лоскутова. Как Иван Кузьмич среагирует, неизвестно. Это во-вторых. В-третьих, на нас еще обязательство по новым грузовикам, они важнее. И в-четвертых, даже если допустить, что завод возродят и что наркомат по какой-то странной прихоти и пойдет нам навстречу… У нас срок сдачи первого образца 15 сентября следующего года. Как мы уложимся в этот срок? Где все это время будем работать? Во дворе, под бомбами?

Андрей Александрович молча жевал остывшую картошку, макая ее в постное масло. Резоны Сорочкина он услышал и теперь ждал высказываний остальных.

Сдержанный, похожий внешне на профессора филологии Борис Кирсанов, имевший на ГАЗе репутацию «подвесочника» (подвеска была его коньком), степенно разгладил усы и бородку.

– Андрей Александрович, вы знаете, что я оптимист по натуре. Но то, что я видел за эти три дня там, на руинах… Честно скажу, я не знаю, как нам быть дальше. Мое предложение – распустить творческую группу. Временно.

– Насколько временно?

– Не знаю. На год. Пока не восстановим производство полностью.

Анна Панкратьевна внесла в комнату горячий чайник, поставила на стол. На этот раз муж взглянул на нее и благодарно улыбнулся. Все наблюдали за тем, как Главный невозмутимо кладет в стакан заварку, наливает кипяток. А он только коротко кивнул Кириллову:

– Саша, ты что-нибудь скажешь?

– Ну, я уже, в принципе, говорил. С нуля начинаем. На пепелище.

«Но все-таки начинаем, да?» – усмехнулся про себя Липгарт.

– Толя?

Кригер неторопливо вытянул вперед руки, громко хрустнул пальцами.

– Андрей Александрович, я хочу увидеть эту машину в металле, – подчеркнуто спокойно, размеренно проговорил он. – И не просто в металле, а в движении. И верю, что нам это по силам. А что разбомбили… Ну, на то война. Придет время, и мы их будем. А пока – чего ныть? Ныть годами можно. Живы, и хорошо. Работать надо.

Мысленно Липгарт улыбнулся. Молодец Толя. Чувствуется немецкая кровь. Всегда, во всех обстоятельствах спокойный, с холодной головой, он даже сегодня, в страшный для завода день, выглядел так, будто ничего особенного не случилось. Живы, и хорошо. Работать надо.

Подчеркнуто спокойная, даже скучная по интонации речь Кригера словно подтолкнула всех. Раздался взрыв восклицаний: «Легко говорить!», «Нет, а как вы себе это представляете, Анатолий Маврикиевич?!», «Я готов работать, но где, извини меня?!»

Не участвовал в этом только Липгарт. С подстаканником в руках он встал, подошел к окну и, отодвинув маскировочную штору, смотрел наружу, туда, где медленно сгущались июньские сумерки. «А ну как опять налетят?» – мелькнула тревожная мысль, мелькнула и пропала.

Понемногу эмоции утихли. Коллеги молча смотрели на Главного, который отстраненно стоял у окна, не участвуя в общей перепалке. А он, выждав длинную паузу, негромко произнес, по-прежнему ни на кого не глядя:

– Знаете, это должна быть очень сильная машина. Наша. С характером. Чтобы каждый, кто на нее смотрел, понимал бы – вот не было у мужиков вообще ни хрена, разбомбили их в кровавые сопли, – он обернулся к своим, – а они взяли и сделали. И сделали лучше всех. Выкусите.

Липгарт неторопливо вернулся от окна к столу, поставил стакан и уперся в столешницу обеими ладонями.

– Я хочу, чтобы каждый из вас – прямо сейчас, вот за этим столом, с чайком-картошечкой – подумал очень-очень крепко. Сдаться нам сейчас, лечь кверху лапками. Или – всем им назло. На коленке, голыми руками, с чертежами на земле, если понадобится. Но сделать.

Он переждал молчание и добавил:

– И в качестве аргумента. Заводской архив после первого налета был по моему приказу вывезен из инженерного корпуса, отправлен в село Борисово и укрыт в церковном подвале. Там некоторые наши наработки начала года. Пять минут вам даю на размышление. Все понятно?

Про эвакуированный архив он намеренно не говорил коллегам раньше. Пусть этот резон добавится сейчас к их собственным соображениям. Они должны прийти к выводу самостоятельно.

Андрей Александрович обвел притихших подчиненных глазами и медленно вышел из комнаты.

* * *

В кухне дым стоял коромыслом. Анна Панкратьевна и мать Липгарта, 72-летняя Адель Армандовна, мыли гору грязной посуды, Сережа, 13-летняя Лена и многочисленные племянники и племянницы помогали. Ирка возилась у стола, копируя старшую сестру – «вытирала» уже вытертую Леной посуду.

И радостно взвизгнула, когда незаметно вошедший отец подхватил ее на руки.

– Ну, как тут у нас с десертом дела?

– Папа, папа, я хосю десерт! – тут же закричала малышка. – А то такое десерт?

– А десерт – это всякие вкусные вещи, которые мы купим, когда разобьем фашистов.

– Ох, Господи, поскорей бы! – вздохнула Адель Армандовна.

В кухню, тяжело ступая, вошел старший сын Липгартов, 14-летний Ростислав. Худое лицо подростка было измученным, покрытым копотью и пылью. Запыленными были даже стекла его очков. Поднятая сегодняшним налетом кирпичная пыль продолжала висеть в воздухе не только на заводе, но и в его окрестностях.

– О, а ты откуда так поздно? – удивился отец.

– Из школы, – хмуро ответил Слава.

– И как успехи?

– Новых раненых принимали, – так же хмуро отозвался сын и обратился к матери: – Мам, у нас поесть что-нибудь есть?

– Иди умывайся, сейчас положу.

Слава вышел. Анна Панкратьевна с упреком взглянула на мужа: мол, как ты мог спрашивать об успехах в школе, когда в «четверке» давно уже госпиталь, а сегодня привезли огромное количество раненых? Тот виновато пожал плечами: ну, не сообразил, бывает, прости.

– Пап, а у нас сегодня один пацан сказал, что «эмка» барахло… – неожиданно подал голос от стола Сережа. Липгарт поначалу нахмурился, услышав в словах сына некий скрытый смысл, но тут же догадался, что Сергей, наоборот, решил бесхитростно поддержать его в трудный день.