В поисках разумного человека. Археология о самом древнем - Павел Владимирович Волков

А раз угадали, тогда вы уже поняли, что такое «стереотип мышления» или как мы «очеловечиваем» обезьяну. Фактов в науке никогда не может быть достаточно. Когда фактов мало, выручает логика.

Если, например, вы уверены, что все и всегда в мире эволюционирует от примитивного к совершенному, то по этому образцу можно смоделировать и историю человечества. Соответственно, древнейшие предки человека должны стать у нас глупыми, их орудия труда — примитивными, а жизнь в доисторические времена — унылой и безотрадной. И чем логичнее мы будем увязывать детали этой схемы, тем естественнее будет вывод: самые что ни на есть совершенные существа — это как раз мы с вами.

Звучит это, конечно, не очень прилично, но зато приятно и утешительно. И особо приятно было то, что черпать свои представления о прошлом философствующие энтузиасты могли из путешествий в какие-нибудь места во вне европейской цивилизации...

Однако не все, что далеко от Макдональдса, — дико и примитивно. И ради открытий далеко ходить не обязательно.

Многое — рядом.

Идем мы как-то в разведку, в поиске новых неолитических стоянок. Точнее, не идем, а бредем по пояс в воде, по дну ручья. По берегу не получается. Там плотно стоящие стволы кедров и пробковых деревьев непролазно сплетены лианами лимонника и колючками элеутерококка, а свод неба над нами закрывают тяжелые кроны низкорослых неведомых мне деревьев, с которых свисают. лозы винограда.

Приморье. Западнее залива Святой Ольги.

Птицы все — «не наши». Бабочки — черные с изумрудным отливом и размером в две ладони. Гигантский папоротник, цветы сказочные: орхидеи, невероятный «Венерин башмачок». Запахи пряные, как в Малайзии. Душно, полумрак.

Вдруг. море воздуха, солнце в небе — выходим на полянку. На ней аккуратный домик лесника, а на крылечке малыш лет пяти.

— Вы откуда? — Это он вместо «здравствуйте», печально так, на нас не глядя.

— Мы. из Новосибирска, в общем. — совсем не ожидали мы. — Это там, на Западе.

Малыш вздохнул и грустно произнес:

— Счастливые вы люди, вы бывали в Дальних Странах.

В начале XX века иллюзия о взаимосвязи технического прогресса и уровня развития человека и общества была еще очень популярна. Изучение и реконструкция жизни древних человеческих сообществ совершались по методу аналогии.

Делалось это в такой последовательности:

1. изучались образ жизни, структура коллектива, быт, нравы и мировоззрение «диких народов»;

2. затем все выявленные закономерности априори переносились на жизнь наших предков в прошлом.

По этой методике были написаны горы книг. Многие из них очень талантливы, занимательны, переполнены вдохновляющей фантазией. Научные монографии упоминать здесь несколько неловко, но сочинения популярного характера хорошо известны («Борьба за огонь» Ж. Рони-Старшего, «Это было в каменном веке» Герберта Уэллса). А вот «Затерянный мир» Конан Дойла даже вдохновил на выбор профессии очень многих моих коллег.

Польза от такого рода публикаций есть, но верны ли выдвинутые в них предположения? Кто может поручиться, что предки африканских бушменов, например, жили пару сотен тысяч лет назад именно так, как живут сейчас их потомки?

Рассуждения по схеме: «некоторые дикие племена поступают определенным образом сейчас, значит, все дикие поступали так же в прошлом» — некорректны. Нужны доказательства, способные нас серьезно в этом убедить. А их пока маловато...

Логика не может всегда подменять факты. «Знаем» и «предполагаем» — не одно и то же.

Тем не менее.

В начале XX века все в далеком прошлом казалось простым и понятным, археологи и люди, к археологии близкие, стали довольно часто писать о том, как они представляют себе «древнего человека» и его жизнь в каменном веке (Осборн, 1924; Покровский, 1937; Тан, 1927; Чайлд, 1949; Childe, 1936; и др.). Их реконструкции, по современным понятиям, были довольно примитивны. Но это была попытка хоть как-то осмыслить результаты первых раскопок.

Такого рода беллетристика вдохновила и людей, от науки совсем далеких, — за написание книг о человеке в палеолите взялись не только журналисты, но даже директора зоопарков и теннисисты (сноски делать не буду, так как за них неловко).

Образы примитивных предков лепились легко и без оглядки.

Всем от этого было хорошо. Сталинисты на Востоке и левые либералы на Западе нашли в этом общие радости: прошлое представлялось ужасным; будущее — светлым. Вся подобная писанина по взаимному согласию стала считаться научной.

После Второй мировой войны, когда археология уже окончательно превратилась в науку, за рубежом стали рисовать образ жизни наших предков более скупо. Сдерживали научная добросовестность и нежелание фантазировать.

У нас же этот энтузиазм, подогревавшийся заказом идеологов, продолжался вплоть до 60-70-х годов прошлого века. Поэтому описания жизни наших предков, делавшиеся помимо прочего еще и под надзором «компетентных органов», трудно считать правдоподобными.

Во второй половине XX века накопление полевой информации стало доминирующей целью в археологии. Наука нуждалась в базе данных.

В нашей стране были развернуты широкомасштабные полевые исследования. Археологические экспедиции работали практически повсюду. Ничего прежде столь грандиозного не было ни у нас, ни за рубежом. Помимо профессионалов в раскопках работали добровольцы, школьники и в обязательном порядке — студенты гуманитарных вузов. Размах полевых работ в стране был беспрецедентным.

Результаты систематизации данных, полученных в ходе полевых исследований на территории Евразии, стали публиковаться в поистине энциклопедических изданиях (Деревянко, 2009; 2015; 2017). В этих работах были раскрыты глобальные проблемы генезиса, зарождения и миграции человеческих сообществ в эпоху палеолита.

Ответственность, осторожность и корректность стали доминантой текстов научных исследований, но тема аспектов человеческого бытия выпала из поля зрения археологов.

Это досадно.

Природа не терпит пустоты, и потому незасеянное поле в науке, естественно, стало зарастать сорняками. Масс-медиа создают нам образы волосатых дикарей, а за написание книг на тему «От кого мы произошли?» смело берется не кто-нибудь, а именно офтальмолог (Мулдашев, 2016). И понятно почему — им, окулистам, виднее...

Наш долг — восполнить пробел. Еще и потому, что современная археология накопила уже огромную базу данных для реконструкции образа жизни наших предков. Есть и достаточный инструментарий.

Археолог обязан быть свободным.

Археолог всегда приходит «на пепелище». Перед его взором предстают только покинутые человеком дома, погасшие очаги, забытые, брошенные или потерянные вещи. Мы пытаемся сложить мозаику по крупицам. Это всегда нелегко. Но наибольшая сложность не в скудости информации. Самое трудное — это избежать домыслов.

Мы, археологи, имеем дело с людьми, хотя и уже давно умершими. И наши исследования должны быть как минимум «нейтральны» в изначальной оценке степени «духовности», интеллектуальных и практических способностей