Владетель - Тим Волков

Внутренний конфликт — это всегда плохо. Но то, что он вылез наружу, даже хорошо. Обнажились слабые места. Пьянство и драки — это не просто так. От безделья. Когда нечем заняться.

«Надо бы на минутке подумать, как быт им скрасить, — подумал я, возвращаясь к себе. — Может и в самом деле библиотеку открыть, как Михаил говорил?»

* * *

Утро ворвалось в узкие оконца моей фанзы вместе с приятной песенкой птицы, усевшейся где-то совсем неподалеку. Я поднялся чуть свет, первым делом проверил, как там наши дебоширы в подвале — Федот и Грива сидели тихо, хмурые, с похмелья злые, но уже более-менее осознавшие свою вину. Я велел выпустить их через час, покормить и отправить на погрузку брёвен. «Работы — на двоих. Полный день. Если кто будет ныть — ещё день добавлю», — предупредил я караульного.

Потом, заскочив по пути в столовую и взяв там еды, заглянул к Решникову.

— Илья Фомич, как там наша гостья?

— Ах да, Пелагея! — доктор улыбнулся, принимаясь за дело. — Все нормально, без происшествий. Хорошая девушка. С характером конечно, но послушная. Я её вечером мазью натёр, велел босой не ходить. Всё сделала, молодец. Покормить бы её плотнее.

— Покормлю, — пообещал я.

Я осторожно приоткрыл дверь своей фанзы.

Пелагея уже не спала. Девушка сидела на лежанке, поджав под себя ноги, и с любопытством рассматривала иероглифы на бумажных листах, что Ли Вэй прикрепил к стенам. Волосы её, распущенные и чуть растрёпанные, отливали на солнце тёплой медью. Увидев меня, она слегка смутилась и попыталась пригладить их рукой.

— С добрым утром, — сказал я, проходя к столу. — Завтракать будем.

— Здравствуй, батюш… Александр Андреевич, — поправилась она, и в её больших серых глазах мелькнуло что-то вроде робкой благодарности, смешанной с любопытством.

Я поставил поднос: глиняная миска с густой пшённой кашей, сдобренной топлёным маслом, ломоть свежеиспечённого хлеба, кружка с травяным чаем и на блюдце — кусок мёда в сотах.

— Это всё мне? — она удивлённо округлила глаза. — Ой, много как…

— Ешь, поправляйся. Ты вон какая худая — одни глаза.

Я сел напротив, наблюдая, как она пробует еду. Пелагея ела неспешно, с достоинством, но видно было, что голодна — ложка ходила ходко. Жевала тихо, без чавканья, как и подобает человеку, выросшему в строгих правилах.

— Спаси тебя Господи, — выдохнула она доев кашу и приложив руку к груди. — Давно я так сытно не… Да и чай… душистый какой.

— Это китайский, с жасмином. Ли Вэй угостил.

— Ли Вэй? Это который иероглифы рисовал? Колдун, что ли?

— Нет, художник. Резчик по кости. Он хороший человек.

Пелагея отпила чай, вздохнула полной грудью. И вдруг спросила, глядя на меня из-под ресниц:

— А что ж вы такой, Александр Андреевич… добрый-то? У нас в скиту сказывали, что в миру все злые. А мужики и вовсе… нехристи. А вы… каша, чай, одеяло дал… Доктора привели.

— Не все злые, — я усмехнулся. — И не все добрые. Всякие есть. И я не добрый — я справедливый. Это разное.

Она кивнула, будто соглашаясь, и уставилась в кружку. Повисла недолгая пауза. Я решил, что пора переходить к главному.

— Пелагея, мне с тобой поговорить нужно. О деле.

Она насторожилась — вся подалась вперёд, как зверёк, почуявший опасность.

— Ты не можешь здесь оставаться, — сказал я прямо, без обиняков. — Понимаешь? Здесь мужики. Бывшие бандиты, каторжане. Не все они конечно плохие — большинство я за собой привёл, и они уважают меня и форт. Но бывает всякое. Случится что — я не прощу себе. А ты — девушка молодая, беззащитная. Вчера вон напились, подрались.

— Я не беззащитная, — упрямо возразила Пелагея, но голос её чуть дрогнул.

— Знаю. Ты сильная. И тигра не боишься. Но здесь, в форте, не тигры страшны. А человеческая темнота. Приставят к тебе руку пьяные — что потом делать будешь? Им срок, тебе — позор. Нельзя, Пелагея. Тут я тебе не указчик, не хозяин — человек просто. А понимаю, что опасно тебе здесь. Потому и говорю.

Девушка опустила глаза, теребя край одеяла. Я видел, как в ней борются два чувства: страх перед неизвестностью и нежелание возвращаться туда, где обижали.

— Ты не волнуйся, не бросим тебя. Есть одна мысль. Я тебя в городе устрою, — продолжил я мягче. — Есть там пансион. Хорошая женщина его держит, немка. Эльза фон Оффенбах. У неё девочки живут, из благородных, но обедневших. Учат их, воспитывают. Приютят тебя, оденут, будут за тобой смотреть. Грамоту подтянешь, знания нужные получишь. А там, глядишь, и работу найдёшь — может, в швеи, может, в учительницы, коли грамоту одолеешь.

— А… а сестрица Дорофея? — подняла она на меня глаза.

Тут я замялся. Сказать ей правду — что её сестрица работает в публичном доме? Разбить все её мечты, выставить на посмешище женщину, которую она, возможно, боготворит? Нельзя. Но и промолчать — тоже нельзя.

— Пелагея, — осторожно начал я, подбирая слова. — Я знаю, где живёт твоя сестра. Но… я бы тебе не советовал к ней идти. Пока. Дай срок. Вот устроишься в пансион, выучишься, освоишься. А потом, когда встанешь на ноги… тогда и решишь, хочешь ли ты с ней видеться. И захочет ли она.

— Почему ты так говоришь? — в её голосе зазвенели слёзы. — Она же сестра! Она меня не бросит!

— Я не говорю, что бросит. — Я взял её за руку — тонкую, с длинными пальцами. — Я говорю — подожди. Дай себе время привыкнуть к городу, к людям. Сестре тоже сейчас не легко, должна понимать. А тут ты нежданным гостем. Лучше обожди. А потом уже… потом будет видно. Ты не сердись на меня. Я тебе добра желаю.

Пелагея выдернула руку, отвернулась к стене. Я видел, как дрожат её плечи — она плакала молча, не всхлипывая. Я не стал её трогать.

— Пансион тот — место хорошее, — добавил я после паузы. — Хозяйка строгая, но справедливая. Девочек не обижает. И платить я за тебя буду сам, пока не устроишься. Не волнуйся.

— А… а вы где будете? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я в форте. У меня здесь дело. Но в город буду