Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

Разрыв в душе

Гигерих трезво описывает ситуацию, о которой говорил Ницше, выступая со своим эффектным заявлением о смерти Бога. Юнг, разумеется, со своей стороны тоже знал об этом разрыве: «Мы живем во время, которое греки называли καιρος, “верное мгновение” – период для “метаморфозы образов богов”, смены фундаментальных принципов и символов»[90]. В письме к отцу Виктору Уайту он даже заявил: «Мы действительно живем во время раскола мира и утраты Христом силы»[91]. Но, одержимый диагнозом, который он поставил Ницше как своей главной жертве, он также сопротивлялся этому развитию, как, например, когда несколькими предложениями позже в том же письме он успокаивает своего доминиканского друга, что «Христос все еще является символом, обладающим ценностью. Только Бог может “обесценить” себя через Параклета-Утешителя». А еще есть строка из «Символической жизни», которую мы упоминали ранее, о том, что он хочет «оказаться в ситуации, в которой эта вещь станет истинной снова»[92]. Размышляя над этими словами, мы можем еще раз оценить меткость описания Гигерихом позиции Юнга как «Бог не должен умереть!».

Но почему, спрашивается, Юнг настаивал, чтобы то, что раньше было формой истины – Бог и религии, – снова стало истиной в (не совсем такой) «новой форме» ревизионистского теософствования? Почему, говоря словами Гёльдерлина, о которых нам напомнил Дэвид Миллер[93], он не мог позволить отсутствию Бога помочь нам проникнуть в непрозрачные глубины нашей новой ситуации, чтобы мы могли встретить ее истинный характер с открытым и активным сознанием?

Ответ на этот вопрос по меньшей мере двойственен. С одной стороны, Юнг поддерживал обоснованность символа Христа даже в то время, когда, по его мнению, он объективно считал его недействительным из-за своих опасений по поводу высвобождения примитивных, атавистических импульсов:

В наше время, когда большая часть человечества уже начинает удаляться от христианства, было бы, право, не лишним ясно понять, для чего мы его вообще принимали. А приняли мы его для того, чтобы спастись наконец от грубости античного мира. И стоит нам отложить в сторону христианство, как тотчас же пред нами вновь восстает необузданность, о которой современная столичная жизнь дает нам внушительное предощущение… И произойдет то, что происходит с каждым единичным человеком, бросившим одну форму перенесения и не нашедшим еще взамен новой: такой человек неизменно обращается вспять и вступает на старый проторенный путь перенесения, себе же во вред, потому что за это время окружающая его среда успела существенно измениться[94].

Что касается другой причины, по которой Юнг отстаивал определенную форму Бога и обоснованность символа Христа, то она, как я полагаю, ясно выражена в одном из разделов «Эона», предвосхищающем интерпретацию, которая позже будет выдвинута в «Ответе Иову». Глубоко обеспокоенный «расколом нашего мира» (под которым он подразумевал разрыв между традиционным христианским образом Бога и «зловещими реальностями» современного мира, которые не охватываются этим образом и ведут к материализму, атеизму и пр.), Юнг сделал жуткое предупреждение, буквально забил в набат:

За разрушением образа Бога следует уничтожение человеческой личности[95].

Неудивительно, что Юнг колебался в отношении несостоятельности образа Христа, о которой сам говорил. Неудивительно, что он продолжал настаивать на том, что душа имеет форму Бога, даже после того, как смерть Бога была символически представлена в «сновидческом» тексте христианства, и на идее, согласно которой утрата этой формы сразу же ведет к инфляции, бесчеловечности или к какому-нибудь «-изму». Ницше мог насмехаться, как он сделал в процитированном нами отрывке, но действительно было бы слишком страшно – таково было мнение Юнга, – если бы Бога не было. И чтобы доказать это, Юнг не уставал приводить безумца Ницше в качестве яркого примера разрушения личности, которое следует за уничтожением образа Бога. Впрочем, такой пример вряд ли был правдоподобен. Безумие Ницше было не результатом его нападок на христианство, а органическим заболеванием. Использование Юнгом Ницше в качестве «экспоната А» было, таким образом, просто еще одним вариантом той избитой шутки, которую время от времени кто-то выцарапывает на парте в университетской аудитории: «Бог умер. Ницше», а ниже «Ницше умер. Бог». Неважно, что по сложным эпистемологическим причинам юнговское Божество, убивающее Ницше, должно было быть заключенным в оговорки и предостережения и называться «не Богом, а Богом-внутренним-образом». В этом диковинном ангеле апостол Богообраза, как он полагал, нашел свою «новую форму».

Образы отрицания

«Разрыв в душе», «Раскол в мире», «Несостоятельность Христа», «Смерть Бога» – какими бы разнообразными ни казались эти выражения, они в то же время являются синонимами друг друга в качестве образов отрицания. Рассматривая эту идею, стержневую для его вклада в психологию, Гигерих отметил, что, хотя в воображении ум воспринимает отрицание как некое ужасное вторжение и насильственное действие извне, на самом деле это всего лишь внутреннее, но охватывающее весь мир признание того, что интересующий нас вопрос, каким бы он ни был, «все это время не был тем, чем казался…»[96].

С учетом этого давайте еще раз рассмотрим образ тревоги, которая подспудно присутствует в юнговской интерпретации христианства. Возникнув из чувств, которые мог бы изобразить Эдвард Мунк, основная линия психологического проекта Юнга была связана с предотвращением катастрофы, как психической, так и духовной, – вышеупомянутого разрушения человеческой личности, которое он представлял себе как следствие разрушения образа Бога. Размышляя об этой зловещей перспективе как о некоей подоснове его теоретических изысканий, мы можем поразиться сходству ее образной структуры со структурой сновидений-преследований. Под угрозой новой истины сновидец ретроградно придерживается прежней позиции, даже когда он со всех ног бежит, чтобы спрятаться в безопасном месте[97]. В случае Юнга истина, которая ему грозила, была истиной все более безбожного настоящего. Вместо того чтобы открыться этой суровой тайне и позволить ее отрицающему действию переосмыслить значение души в нашем нынешнем историческом локусе, он ухватился за привычное, за старое религиозное определение души, стремясь перенести его в наше время. Укрывшись в безопасности этих усилий (ведь что такое гнев нескольких критиков-богословов по сравнению с безбожной пустотой, которой он боялся?), он стремился сохранить традицию и личность в неприкосновенности. Именно поэтому он сетует, что «сторонники христианства растрачивают энергию на простое сохранение полученного ими по наследству, даже не думая о том, чтобы соорудить пристройку к своему дому и сделать его просторнее. [Ибо] стагнация в таких вопросах в долгосрочной перспективе грозит летальным исходом»