Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

от навязчивого сновидения-преследования, которое он проигрывает в своей теории? Или, если сформулировать точнее, как интегрировать в него таких призраков, как «разрушение образа Бога», «разрушение личности», «расшатывание человеческого каркаса» и, конечно же, современная утрата всяких смыслов?

Гигерих проницательно отмечает следующее: если то, что в сновидении образно представлено отдельными, лишь внешне связанными фигурами, воспринимается симультанно как преломленные моменты единой, всеобъемлющей мысли, значит все, что сначала представлялось и переживалось как угроза, с одной стороны, и попытка бегства – с другой, не только в конечном счете совместимо, но и все это время являлось, даже ускользая, первой непосредственностью coniunctio. Ибо подлинное coniunctio – это не идеализированная репрезентация единства, перед которой субъект стоит невредимым, а скорее оно заключается в том, что фигура другого действительно разрушила клетку, влезла под кожу и вскрыла те ценности, которые человек пытался сохранить любой ценой[103].

Юнг, разумеется, прекрасно понимал эту динамику, во всяком случае в той мере, в какой она проявлялась в жизни его пациентов. Например, он знал, насколько опасной может быть ситуация, когда в поворотные моменты жизни «более великая фигура, которая всегда существовала, но оставалась невидимой, с силой раскрывается в личности меньшего масштаба»[104]. Проблема, однако, заключалась в том, чтобы применить его прозрения к психологическому сознанию как таковому. Когда речь шла только о неврозе или развитии пациента, он мог жестко интерпретировать вызов, который бросала ему встреча с его теневым Другим, как, например, когда он писал, в продолжение только что процитированной строки, что «тот, кто в действительности безнадежно мал, всегда провоцирует раскрытие большего, великого в той же мере, в какой сам он мал, не понимая, что пришел день суда над его ничтожностью. Но человек, который внутренне велик, узнает, когда наконец приходит долгожданный бессмертный друг его души»[105]. Но после прочтения включенной в это издание работы Гигериха мы должны осознать, что Юнг не справился со своими собственными прозрениями в том, что касается построения его психологии. Я имею в виду тех зловещих посетителей, которых его теория не смогла принять. В сновидении-преследовании, с которым можно сравнить его теорию, Юнг снова и снова низводил откровение, выраженное такими пугающими образами, как «разрушение образа Бога» и «распад человеческой личности», до человеческого уровня, убегая от них в ревизионистские, реставрационные, теософские контридеи, такие как четверичность и Самость, София и Дочь Луны. Хотя, несомненно, это бегство также указывает на то, что он в какой-то степени был охвачен тем, от чего бежал, и смог оградить от этого общую концепцию души, назначив coniunctio задачей всякого индивида[106].

Кеносис как метод

Солидаризируясь с Гигерихом, я только что охарактеризовал перекладывание психологией своих задач по индивидуации на индивида как пример того, как психология «низводит откровение до человеческого уровня». Завершая эти размышления, давайте вкратце рассмотрим альтернативу: психология распознает в самих тенях, которые ей грозят, «долгожданного друга своей души… и заставляет [свою] жизнь влиться в большую жизнь…».

Юнг, как мы знаем, создал миниатюрную версию психологического различия во внутреннем пространстве индивида как его vis-à-vis с Бого-образом в процессе индивидуации. Названный Гигерихом «логической жизнью души», процесс индивидуации нашей психологии подразумевает самосозидание и перетекание психологии в то грандиозное ее понимание, которое возникает, когда психологическое различие (и опосредующие его отрицания) понимается в самом радикальном смысле как различие между психологическим сознанием, с одной стороны, и психологиями людей – с другой, или опять-таки между методологической позицией подлинно психологической психологии и процессом индивидуации отдельных людей.

Но как, спрашивается, следует понимать этот поворот, когда отрицания, которые Юнг воспринимал так буквально и от которых пытался избавиться терапевтически, могут быть поняты как посредники более радикального чувства психологического различия, а вместе с ним и еще большей концепции психологии и души?

Гигерих утверждает, что «…психология начинается там, где любой феномен (будь то физический или психический, “реальный” или фантастический образ) интериоризируется абсолютно отрицательно в себя, и я нахожу себя в его внутренней бесконечности. Именно это и нужно; психологию нельзя получить за меньшее»[107]. Подчеркивая это, он заявляет в другом отрывке, что «то, что сначала кажется содержанием [или объектом] сознания, на самом деле является семенем того, что хочет стать новой формой сознания»[108].

В связи с этими высказываниями и с помощью еще нескольких цитат Гигериха нетрудно показать, как призраки отрицания, которые так беспокоили Юнга, могут быть абсолютно негативно интериоризированы в себя, и тогда раскрывается их характер как новой формы сознания и начальной точки подлинной психологии. Возьмем, к примеру, тот страх души, который был назван Юнгом «уничтожением человеческой личности». При рассмотрении в качестве внутреннего Другого и абсолютного отрицания, интериоризированного в себя, эта пугающая перспектива оказывается продуктивной, но не для процесса индивидуации, который Юнг хотел бы стимулировать, а для неотъемлемой черты подлинно психологической позиции – отрицания эго. Как объясняет Гигерих:

[Психологическая мысль] должна быть отрицанием эго, и психолог (конечно, только в той мере, в какой он действительно является психологом и рассуждает как психолог) должен говорить как тот, кто давно умер как эго-личность. Искусство психологического дискурса заключается в том, чтобы говорить как тот, кто уже умер[109].

Из этого отрывка видно, что личность не уничтожается. Напротив, будучи снятой вышеприведенной мыслью Гигериха, «уничтожение личности» оказывается лишь первой непосредственностью психологического сознания и методологической позиции, в которой эго-личности (которая, как мы знаем, является главным заказчиком заблуждений Прекрасной Души) нет места, а «понятие души логически освобождается от привязки к понятию человека»[110].

Юнг высказал еще одно опасение. Оно было связано с диссоциативной патологией, действующей на коллективном уровне, то есть с неврозом нашего времени, который он называл «расколом нашего мира». Раскрывая внутреннюю безграничность описываемого явления, Гигерих утверждает:

Невроз – это вовсе не простой факт раскола. Все гораздо сложнее. Невротическая диссоциация – это разъединение плюс его отрицание. <…> Другими словами, невротическая диссоциация состоит в отрицании самой себя (диссоциации) и, следовательно, в настойчивом требовании, чтобы каждая из диссоциированных частичных истин была полной истиной. Поэтому «лечение» невроза не может состоять в том, чтобы избавить нас от разобщенности и сделать нас снова «целыми» в этом смысле. Допущение такого рода непросто наивно: однобокое настаивание на гармонии и непротиворечивости личности как раз и является причиной невроза. Не раскол, а идеал недиалектического единства – вот что стоит за неврозом[111].

Хотя невроз, разъединение, диссоциация, разрыв и расщепление обычно рассматриваются как просто содержание сознания, Гигерих утверждает, что в наше