Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

Б). То же самое мы говорили ранее, когда утверждали, что отрицание, отнюдь не будучи таким неприятным и жестоким, каким оно может показаться пониманию, несет в себе осознание, что то, во что мы верили, на самом деле не является таким, каким мы его наивно представляли. Именно в этом ключе Гегель осмысливал драму распятия. «Пребывание в негативном состоянии»[126], даже когда Христос страдает на кресте, ощущение того, что Бог умер, должно отразиться в самом себе с переопределением Бога, и то, что Гегель назвал «умозрительной Страстной пятницей», существует на последовательных уровнях сложности. Даже в самый темный час, когда завеса храма была разорвана, а камни расколоты, оно является первой непосредственностью того, что можно с полным основанием назвать диалектическим Светлым понедельником.

И здесь аналитик снова может задаться вопросом: несет ли в себе вопрос о Боге, возникающий на этом сеансе, ту мистерию мышления, которую мы только что описали? Находится ли пациент сейчас в той точке разрыва, в которой не он сам, а тот больший субъект, то есть психология, в котором он существует, подводится под него и перекрывает его? И вопросительный знак в конце поставленного им вопроса – следует ли его читать как крест спекулятивной Страстной пятницы?

В работе «Либидо, его метаморфозы и символы» Юнг обращается к одному произведению Анатоля Франса. В нашем контексте эта история важна потому, что позволяет понять, как проблемы, которые содержатся в вопросе «Верите ли вы в Бога?», могли быть представлены в сознании все еще настолько теистичном, что о возможности не верить в Бога просто не могло быть и речи. Итак, герой Франса – благочестивый аббат Эжже, которого мучил вопрос, «правда ли, как гласит учение церкви, Иуда осужден на вечные муки ада или Бог все-таки его помиловал»[127]. После долгих размышлений и молитв беспокойство Эжже уступило место ощущению славы Божьей. Он почувствовал облегчение и примирение, поскольку для его веры стало очевидно, что Бог был настолько милостив, что действительно помиловал Иуду. Однако на этом история не закончилась. Последующее событие в жизни самого Эжже высветило то, что в его религиозной борьбе было еще более глубоким. «Через некоторое время, – рассказывает нам Юнг, – он [Эжже] выходит из католической церкви и становится сведенборгианцем». По этому поводу Юнг замечает: «Теперь понимаем мы его фантазию об Иуде: он сам был Иудой, который выдал своего Господа; поэтому ему необходимо было предварительно убедиться в божественном милосердии и тогда уже спокойно остаться Иудой»[128].

Несомненно, юнговское прочтение религиозного кризиса аббата Эжже имеет под собой определенную основу. По крайней мере на первый взгляд, имеет смысл сказать, что «мы видели, однако, на этом случае с аббатом, что его сомнения и надежды вращались не вокруг исторической личности Иуды, а вокруг его собственной личности, которая путем разрешения проблемы Иуды искала способ проложить себе путь к свободе»[129]. Но при повторном прочтении – какое разочарование! Выраженная в персоналистических, психодинамических терминах, интерпретация Юнга равносильна утрате тех прозрений, которых должна была достичь его аналитическая психология. Подумайте, для сравнения, о том, что более мудрый Юнг написал в другом контексте: «…Мы вынуждены перевернуть наш рационалистический причинный ряд и вместо того, чтобы выводить эти фигуры [Христа и Меркурия] из наших психических предпосылок – вывести наши психические предпосылки из этих фигур»[130]. Но здесь, в отношении фигуры Иуды, которая присутствует в религиозных метаниях аббата Эжже, Юнг прибегает к совершенно редукционистскому подходу. Эжже «только внешне» озабочен судьбой Иуды, а на самом деле его волнует «его собственная личность». Отсюда видно, что не только Фрейд (а в этом его обвинял Юнг) «отрицает великое [и] обвиняет ничтожное»[131], но так поступает и сам Юнг. Забыв о психологическом различии, Юнг не соотнес уровень вовлеченности Эжже, которая была вовлеченностью в Бога, с уровнем души, а объяснил религиозный вопрос аббата в категориях психологии аббата. В связи с этим можно вспомнить сожаление Юнга о том, что его сомневающийся в своей вере отец, пастор швейцарской реформатской церкви, «свои страдания считал своим личным делом, он мог обратиться за помощью к врачу, но он не воспринимал их как нечто, свойственное христианину вообще»[132]. Если исходить из этой позиции, то подход Юнга к истории Эжже сводится к раздаче врачебных советов, которые он так осуждал в случае своего отца, без учета того, что Эжже мог бы с легкостью послужить образцом для преодоления своих страданий как страданий христианина в целом.

Homo absconditus и призыв к истине

Но довольно об аббате Эжже и наивных предвестниках вопроса о Боге. А что же сегодня?

Выше я уже отмечал, что вопрос опережает сам себя. Другими словами, сознание, которое он выражает, сложнее, чем альтернативы, которые он, как кажется, предлагает. Подчеркивая это, можно даже утверждать, что на самом деле это уже даже не вопрос, по крайней мере, не вопрос для души. И дело тут не в количестве верующих. При этом религиозные распри в мире повсеместно стали издержками ведения бизнеса. Все это так, и также необходимо упомянуть о коммерциализированном «религиозном» содержании духовности в культуре нью-эйдж. Но между тем, как бы то ни было, стало очевидным, что для сознания в целом то, что когда-то имело форму Бога или богов, теперь имеет форму «субъекта» и что Бог больше не является той темой, которой «он» или «она» когда-то были.

Если это так, а я думаю, что это так, то сам вопрос нуждается в корректировке. Это, однако, сложная задача, ведь она подразумевает отрицание. Чтобы полностью соответствовать современности, наш вопрос должен быть сформулирован как поствопрос. Я не предлагаю здесь заниматься поствысказываниями. Напротив, мы можем сразу отказаться от этого термина. Все, что нужно, – это услышать, как вопрос, как бы он ни надеялся на ответ, разрушает свою невинность уже тем, что его вообще можно задать.

В конце первой части я писал о чувстве вины, которое охватило меня, когда, услышав вопрос «Верите ли вы в Бога?», я подумал о том, «насколько, вероятно, неточным и сложным выйдет мой ответ, пусть и на такой вопрос, на который я, будучи юнгианским аналитиком, вроде как мог бы дать искренний и утвердительный ответ». Но теперь я вижу, что это чувство может возникнуть как актуализация самого вопроса. Вопрос о Боге – это вопрос, который ставит под сомнение все самое важное. Это масштабность сродни той, о которой писал Гегель, определяя философию как свой собственный век, постигнутый в мысли. Так вот,