Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

внешним чувством «хлеба» или «царства» и внутренним, логическим чувством, между буквальным и духовным, между утверждением и логическим отрицанием. Не отвергая «царство» вообще, но предпочитая нечто совершенно иное, Иисус отталкивается от понятия «царство» и как бы снимает его, дистиллирует, испаряет. Он не может показать, что такое «царство» не от мира сего. Оно не существует как положительный факт. Оно логически отрицательно и существует только для душевного понимания (буде таковое есть). Как алхимики говорили aurum nostrum non est aurum vulgi[154], так и Иисус говорит: «Царство Мое не от мира сего». Он преодолевает мирской натурализм привычного словоупотребления и открывает новое измерение и внутреннюю, дотоле невиданную глубину смысла тех же слов. Чем было их золото, алхимики тоже не смогли показать, потому что оно существует только в абсолютно отрицательной внутренности разума или души.

Юнг не видит, что происходящее в сцене искушения – акт логического отрицания и снятия (Aufhebung). И вот он говорит: «Затем, благодаря функции, которая вытекает из всякого конфликта, появляется символ: это идея Царства Небесного, духовного, а не материального царства. В этом символе соединяются две составляющие: духовное отношение Христа и дьявольское стремление к власти. Таким образом, встреча Христа с диаволом – классический пример трансцендентной функции»[155]. Возможно, Царство Небесное можно назвать символом, хотя в нем и отсутствует необходимый чувственный элемент. Но оно, конечно, не «появляется» таинственным образом и не возникает из конфликта. Нет, оно возникает благодаря тому, что Иисус сознательно, намеренно отталкивается от первоначального поверхностного варианта своего представления о том, чего он хочет, и переходит к более глубокому. Если кто-то хочет думать в персоналистических категориях о желании власти с его стороны (но почему это должно быть априори чем-то «дьявольским»? Разве в мире не нужны правители?), тогда он смог себя преодолеть.

Ошибочность представления о Царстве Небесном как об объединении двух противоречивых стремлений заключается в том, что упускается из виду следующий факт: «духовная установка» не должна натуралистически предполагаться как черта личности, присутствующая в Иисусе с самого начала. Речь идет вовсе не о субъективном отношении. «Духовная установка» не могла существовать, потому что «дух» в этом смысле был неизвестен, его не было; он был лишь результатом революционного христианского сдвига, радикально нового творения. Итак, в этой сцене мы наблюдаем рождение нового объективного измерения души, измерения духа как логической отрицательности, происходящее в процессе отрицания естественного желания или натуралистического понимания желания. Иисус, можно сказать, прозревает сквозь поверхностность буквального (политического) царства. Он получает более ясное и глубокое самопонимание своего действительного желания. Он впервые сознает, что действительно стремится к «царству», но также понимает, что обманет себя, если поддастся этому желанию «царства» во внешнем смысле буквальной, политической власти, предложенной диаволом, и что такое царство вовсе не даст ему того, в чем на самом деле нуждается его душа. Никакой трансцендентной функции, никакого «символа» как разрешения на высшем уровне неразрешимого конфликта (да и конфликта тут тоже нет). Напротив, абсолютно отрицательная интериоризация. Вместо столкновения двух противоположных тезисов мы видим логическое движение от предварительного тезиса к более глубокому, более сложному.

Стоит ли в этой истории считать диавола тенью Иисуса? Быть может, возможность неверного понимания своей миссии в смысле ее отыгрывания и правда стоит рассматривать как теневой аспект того, к чему стремился Иисус. Но если это так, то уж точно не в юнговском понимании, согласно которому тень есть «противоположный полюс огромной напряженности, предвещаемой приходом Христа, внутри мировой психики».

Второй момент, который следует отметить: согласно этой истории, Христос ни в коем случае не «отделился от своей тени» в начале пути. Никакого отсечения. Если мы примем на время юнговский взгляд на диавола как на тень, то поведение Иисуса – это абсолютно образцовый пример того, как нужно обращаться с тенью. Он позволяет ей выйти на поверхность, изложить свои аргументы и показать, что она может предложить. Он спокойно и, как кажется, непредвзято выслушивает ее и даже разрешает вести себя на высокую гору. Он дает «тени» возможность полностью осознать себя и встретиться с ним лицом к лицу. И он от тени не отделяется, не подавляет ее, не борется с ней, а просто отвечает ей, открыто противоречит ей, говорит ей «нет». Встреча происходит в форме живого диалога. Оба выкладывают карты на стол и теперь знают, в каком положении они находятся по отношению друг к другу.

Полученное Иисусом знание о «собственной тени» (по крайней мере, о той, что явилась здесь) не подавляется и не теряется в грядущие времена. Ведь поскольку его собственная цель – это детерминированное отрицание предложенного диаволом и результат того, что Иисус оттолкнулся от него, он всегда носит с собой то, от чего оттолкнулся, подобно тому как алхимик, стремящийся к «своему» золоту, всегда знает и о золоте в буквальном смысле. Можно даже предположить, что изложение диаволом предложений было необходимо Иисусу, чтобы ясно осознать и определить совершенно иное, новое измерение логического отрицания («дух»). Не получив четкого изложения буквального варианта, он не смог бы перейти к образному, но достоверному пониманию «царства», а такова была его цель. Отрицание предполагает утверждение. Поэтому диавол не предстает тенью в обычном смысле этого слова, но оказывается в буквальном смысле адвокатом дьявола, а для Иисуса выполняет роль сократического собеседника и проводника-психопомпа. Он помогал Иисусу обрести себя и истину в себе.

С точки зрения психологии эта история на самом деле вовсе не о двух отдельных фигурах – диаволе и Иисусе. Скорее то, что было неделимым процессом саморефлексии и самопрояснения (обретения более ясного, глубокого понимания себя и своего замысла) в пустынных одиноких краях, в повествовании разыгрывается как взаимодействие (или скорее диалог) двух фигур. Как психологи, мы не должны воспринимать буквально это овеществление, эту персонификацию, обусловленные лишь потребностями повествовательного жанра. Но это означает, что любые рассуждения о тени Христа применительно к этой истории неуместны.

Я сказал, что отрицание предполагает утверждение. Однако в сфере логики души «утверждение» не является онтическим фактом, сущностью или ситуацией, чем-то естественно существующим. Оно имеет скорее характер предположения, а не буквальной предсуществующей отправной точки. И, таким образом, получается, что отрицание утверждает внутри себя ту пресуппозицию, от которой оно затем отталкивается. Это подчеркивает нашу мысль, что диавола в этой истории не следует рассматривать ни как внешнее существо, ни как проекцию или отщепленную и отрицаемую часть целостной личности. Он является именно внутренним элементом всей операции, инструментом души или разума для того, чтобы сделать радикальный шаг вперед – к новому статусу себя.

Удивительно, что Юнг вложил