Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

сказки отличает поразительный консерватизм: даже в исторически прогрессивной Европе сказки, восходящие, видимо, еще к каменному веку, в традициях малообразованного населения не претерпевали существенных изменений вплоть до XVIII столетия. Христианский «миф», впрочем, не является мифом в строгом смысле этого слова. Это религиозная история, возникшая много позже радикального перехода от мифоса к логосу философской рефлексии и уже содержащая в качестве одного из своих главных компонентов выспреннюю мысль греков. И наоборот, как явствует из примера ислама (еще одной религии, возникшей уже после указанного нами фундаментального сдвига), религия может оставаться живой, даже если ее учение на протяжении столетий не развивается. Но в случае с христианством нам все-таки следует включить в само его определение идею дальнейшего развития, хотя и не в том смысле, который подразумевает Юнг. В одном из писем он утверждает нечто более близкое к тому, что я имею в виду: «Идея эволюции – в сущности идея христианская и, как мне кажется, лучшим образом выражает динамический аспект Божества, хотя вечная недвижность – также немаловажный его аспект… Религиозный дух Запада характеризуется изменением образа Бога в течение веков»[138]; «Христианство замечательно тем, что его догматика предполагает процесс изменения Божества, исторические трансформации “потустороннего”»[139]. Данная мысль уже больше подходит для подлинно психологического осмысления взятой нами темы, но она все же не строго феноменологична, а слишком теологична (Юнг высказывает мнение о природе Божества и записывает последнее слово с прописной буквы).

Внутренняя мотивированность христианских идей

Я хочу поделиться одним феноменологическим наблюдением. Речь пойдет не о божестве, а о логике исторического феномена христианства. Христианство возникло не как некое завершенное учение. Его основное послание было скорее семенем, идеей, которой надлежало раскрыться с течением времени. Поначалу трудно было понять, в чем его суть. Для того чтобы оно обрело себя, потребовались столетия. Все уже содержалось в нем с самого начала (с моей точки зрения, нет необходимости, как считал Юнг, в дальнейшем развитии мифа путем добавления новых доктринальных положений), но только в зародыше, и семени нужно было прорасти, веществу – пройти «алхимическую дистилляцию», и тогда оно наконец стало бы явным, эксплицированным, а значит, всецело осознанным и всецело реальным. Христианство требовало интериоризации в себя (тогда как Юнг, говоря о его дальнейшем развитии, имел в виду, очевидно, его экстраполяцию за пределы себя).

Такая внутренне присущая христианству динамика, его логический или синтаксический характер, в какой-то момент даже проявляется в его буквальном послании, а именно, когда Иисус говорит: «Утешитель же, Дух Святой, Которого Отец пошлет во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14:26). Считалось, что полноценное понимание смысла изначальных учений станет возможным лишь в некотором будущем и для этого нужен новый учитель, причем не в мире трех измерений, а в духе (пневме). Христианская весть требовала духовного осмысления («…не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит», 2 Кор. 3:6). То, что мы можем читать или слышать библейский текст с его историями и догматическими положениями, – это одно. Но возникает реальный вопрос: «Разумеешь ли, что читаешь?» (Деян. 8:30). То, что учитель придет только в будущем, говорит нам о том, что достижение полного понимания – это не вопрос нескольких лет обучения или даже всей жизни, а историческая задача, задача на века, если не на тысячелетия. Таким образом, христианство – это импульс, проект.

И само пришествие духа следует понимать духовно: не как таинственное явление или внезапное зрелищное событие, буквальный приход нового учителя, а как медленное оживление внутреннего духа послания изнутри себя самого. Испокон веков христианская истина имела все необходимое внутри себя. Святой Дух, о котором буквально объявлено, что он будет послан лишь позднее, уже был там для духовного понимания с самого начала, и он будоражил и возбуждал изнутри. Дух, содержащийся в «букве» христианства, работал на свое высвобождение. Все, в чем нуждалась христианская истина, с течением времени должно было раскрыться и медленно достигнуть сознания.

Сложности

Присущая христианскому посланию потребность выйти за пределы буквального значения и обратиться к более глубокому и тонкому пневматологическому смыслу через интериоризацию идей в самих себя усложняет тот материал, на котором основывается наше толкование. Всегда существует несколько уровней понимания. Но помимо сложности, сопряженной с имплицитным и эксплицитным значением, есть еще одна, обусловленная тем, что после упадка Римской империи христианство, которое было продуктом глубокой и давно сформировавшейся иудейской религиозной и высокоразвитой греческой философской мысли, было интеллектуально и психологически воспринято на Западе примитивными народами, не имевшими письменной культуры и происходившими из языческой религиозной традиции, обожествляющей природу. Естественно, что поначалу христианская весть была усвоена ими в довольно наивной форме: в первую очередь ассимилировались легкодоступные библейские истории, причем в весьма буквальном смысле. В основном приходилось полагаться на сводные версии Евангелия, ведь работа с четырьмя разными текстами (не говоря уже о богословских учениях святого Павла и Отцов Церкви) была им явно не по силам.

Новое религиозное содержание и идеи были восприняты сознанием, которое еще в значительной степени мыслило языческими и конкретно-натуралистическими категориями. Кроме того, некоторые языческие традиции и ритуалы были заимствованы церковью и просто «перекрещены». Но на протяжении веков западный ум постепенно обучался более высокому, философско-богословскому усвоению христианства (схоластика). В результате мы получаем варианты одних и тех же христианских идей, принадлежащих совершенно разным историческим пластам понимания, разной степени дифференциации, а также христианские идеи, которые де-факто стали частью реальной исторической традиции христианства, но по духу вовсе не подлинно христианские. И даже одна из основных современных форм христианства, римский католицизм, синтаксически (по своей логической форме) остается языческой религией с христианским содержанием (христианской семантикой). Его языческий дух проявляется, например, в наличии жрецов (священнослужителей), жертвенного ритуала, святых мест и священных предметов, лишь слегка завуалированной политеистической культовой практике (со святыми и Богоматерью в дополнение к Троице) и в том, что вообще идет апелляция к чувствам (пышные платья и соборы, впечатляющие публичные церемонии, ладан и святая вода). Притом все это несовместимо с особой внутренней логикой христианской идеи. В своей глубинной сути христианство принципиально выходит за рамки натуралистической посюсторонности священных действий, вещей, лиц и видимых зрелищ, потому что оно обретает себя только «в духе и истине» (Ин. 4:23).

В силу такого embarras de richesses, богатства выбора, каждый может выстроить и сформулировать свое собственное христианство. Теперь, когда мы хотим рассмотреть утверждение Юнга о фундаментальной односторонности христианства, нам нужен критерий того, что считать уместным. Этот