Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

Верно и то, что на всем протяжении Средневековья и даже позже угроза диавола и страх вечного проклятия в аду были сильными (порой чрезвычайно могущественными) факторами в религиозной жизни и верованиях христиан. Хотя эти идеи и страхи являются частью системы верований христианства в том виде, в котором оно исторически существовало и развивалось, они не являются элементами подлинно христианского послания, христианства «в духе и истине». Они выполняли лишь пропедевтическую, воспитательную функцию: в медленном, многовековом процессе они должны были психологически подготовить коллективное сознание к логическим тонкостям собственно христианской идеи. Ужас проклятия был не более чем инструментом, используемым душой, чтобы жестоко, болезненно вытеснить и изгнать разум из его естественного состояния, связанного с воображаемыми представлениями и ожиданиями, вывести душу из ее unio naturalis и ввергнуть сознание в принципиально постприродную конституцию, необходимую для осуществления христианской идеи (как она выражена, например, в «Царство Мое не от мира сего», которая является не воображаемой, а логической или умопостигаемой реальностью, абсолютным отрицанием[158]). Проклятие было вечным, то есть абсолютным, что показывает: несмотря на свою образную форму, оно на самом деле является абстрактной мыслью, мыслью о полном детерминированном отрицании (не о полном уничтожении!). Неодолимый страх перед вечным проклятием был тем психическим (эмоциональным и все еще каким-то образом воображаемым) средством, с помощью которого было реализовано то, что на самом деле является радикальным (психо)логическим отрицанием и снятием (для начала языческо-мифологической, воображаемой) логической формы сознания. Как тотальное отрицание всех естественных надежд оно должно было раз и навсегда перекрыть путь назад к образному способу представления.

Будучи психологами, мы не должны принимать за чистую монету и на веру то, что намеренно производится душой как средство достижения определенной цели. Но Юнг поддается идее диавола. И несмотря на долгое и тщательное изучение алхимии, он к меркуриальному пониманию воплощения не приходит. Но подходит к понятию воплощения со своим диссоциативным моралистическим мышлением. И поэтому, несмотря на собственное методологическое понимание того, что фантазия-образ имеет все необходимое внутри себя и что мы не должны допускать в нее ничего извне, ей не принадлежащее, он нагружает идею воплощения внешним и пагубным для нее.

Противопоставление добра и зла также не является частью проповеди Христа. Напротив, он эту жесткую оппозицию в корне преодолевает. Он сам остается с «мытарями и грешниками»; вопреки Моисееву закону спасает от побития камнями прелюбодейку; в Нагорной проповеди доводит до абсурда идею добра, праведности. В том же духе святой Павел учит, что «все согрешили и лишены славы Божией» (Рим. 3:23). Если все согрешили, то «абсолютная оппозиция» (Юнг) между добром и злом в корне релятивизируется. Уже здесь «достигается момент или поворотный пункт, когда добро и зло начинают релятивизировать себя, сомневаться в себе, и поднимается крик о морали по ту сторону добра и зла, момент или поворотный пункт, который Юнг хочет отложить на более позднее будущее, после XIX столетия Ницше. Очевидно, что нет смысла говорить, что “мир Сына – это мир морального разрыва”»[159], по крайней мере, до тех пор, пока человек остается в рамках основной направленности христианского послания и не привносит, подобно Юнгу, всевозможный внешний материал или не принимает за авторитет то, что люди обычно вкладывают в христианское послание. Christianitas nostra non est christianitas vulgi – Наше христианство – не христианство толпы. Христос как раз преодолевает этот разрыв, он освобождает, отпускает людей от этого «невыразимого конфликта, порожденного двойственностью». «Дерзай, чадо! Прощаются тебе грехи твои» (Мф. 9:2). Христос пришел спасти грешников, а не праведников. На небесах больше радости будет об одном покаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках. Человек simul iustus et peccator, одновременно и праведник, и грешник (Лютер). Нам также рассказывают притчу о блудном сыне, который был безоговорочно прощен отцом. В то же время мы видим, что тень также не отрицается и не проецируется на отдельную фигуру, Антихриста. У Христа нет иллюзий относительно реальности «зла», греха. В подлинно христианской точке зрения – разумеется, в ее объективной логике, а необязательно в реальной практике и установках тех, кто называет себя христианами, – тень априори интегрирована: она осознана и признана.

Прежде всего, в подходе Юнга к христианству есть пять фундаментальных методологических промахов, которые я предлагаю поместить ниже под следующими заголовками: (1) Reductio in primam figuram, (2) регрессия к натуралистическому мышлению, (3) теософия вместо психологии, (4) позитивизм, (5) игнорирование феноменологических данных.

Reductio in primam figuram

Настойчивое стремление Юнга понять в практике психотерапии психические явления изнутри самих себя, а не рассматривать их с точки зрения предшествующей им истории, хорошо известно. Фантастический образ, говорил он, имеет все необходимое внутри себя, и в противовес фрейдистскому методу понимания невроза из того, что произошло в раннем детстве, он ясно дал понять, что для него «подлинная причина невроза всегда связана с настоящим, поскольку невроз существует здесь и сейчас. Это определенно не пережиток прошлого, не caput mortuum[160]; он взращивается и как бы творится заново каждый день. Лишь сегодня, а не вчера невроз поддается “излечению”. Поскольку с невротическим конфликтом приходится бороться в настоящем, любое историческое отклонение представляет собой в лучшем случае окольный путь»[161]. Вместо каузально-редукционистской и (в более узком смысле) аналитической интерпретации психического материала Юнг выбрал окончательно проспективный, конструктивный, или синтетический, подход. На что материал нам указывает? Таков был в целом его вопрос.

Однако в юнговской интерпретации христианства мы находим именно «историческое отклонение», его прочтение, например, воплощения с точки зрения исторического прошлого, того, что ему предшествовало, caput mortuum. Он смотрит назад. И здесь вопрос: откуда зло? Он приходит к христианскому посланию со всеми устоявшимися представлениями о старом разгневанном Яхве, которые он развил в своем (безусловно, интересном) исследовании «Ответ Иову». Он опирается на Ветхий Завет и другие дохристианские тексты (например, Книгу Еноха). Он много работает с идеей «представления в образе». То, к чему стремилась идея христианского воплощения, чего она пыталась достичь в качестве своей цели (telos), конечно, не полностью игнорируется Юнгом, но он не дает ей ни единого шанса. И старый, но могущественный и темпераментный Бог-Отец, его взгляд на вещи, все равно остается где-то на заднем плане. Новый Завет, своего рода «отпрыск» Ветхого Завета, не может по-настоящему стать взрослым и восприниматься как самостоятельная личность, как во многих романах XX века о конфликте отца и сына. Юнг делает все возможное, чтобы удержать свою интерпретацию воплощения в