Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

В силу своеобразной предвзятости Юнг не может принять за истину то, что христианство преодолело ветхозаветного Яхве и перешло к Духу и Любви. Он встречает эту важнейшую составляющую христианской доктрины с герменевтическим подозрением. Для него христианская идея Бога как Любви не более чем, скажем так, выдача желаемого за действительное или благочестивая претензия; в том, что касается истинности христианства, Юнг настаивает исключительно на гневливом мстительном Боге: «А чем больше желание установить между Богом и человеком по-настоящему доверительные отношения, тем больше должны бросаться в глаза мстительность и непримиримость Яхве по отношению к своим творениям. От Бога, который выступает как добрый отец, как сама Любовь, можно было бы ждать понимания и всепрощения. И то, что Высшее Благо принимает в качестве платы за милосердие человеческую жертву, а именно умерщвление собственного Сына, действует как внезапный шок… Представьте только себе: Бог добра столь непримирим, что ублажить его можно лишь человеческой жертвой! Такое положение вещей нестерпимо, и в наши дни невозможно безоговорочно его принять…»[162]. Мстительный Бог точно не преодолен. По мнению Юнга, он даже еще раз проявляет свою мстительность в стержневом событии христианства – смерти Христа на кресте.

Такая обратная интерпретация Юнга выражена и в самом названии его работы «Ответ Иову». Христианские истины сами по себе ничто. Они не имеют всего необходимого внутри себя, но отсылают к принципиально обратному, вне себя, к ужасной несправедливости Яхве по отношению к Иову. Что касается сердцевины воплощения, то «полный отчаяния вопль с креста: “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?”», по мнению Юнга, и есть ответ: «Здесь же дается ответ Иову…»[163].

Несомненно, существует очень древняя традиция прочтения ветхозаветных историй или мотивов как образных представлений новозаветных тем. Но эта почтенная концепция исходит из христианской истины как своей основы и читает старые тексты именно в свете нового христианского духа. Юнг, как мне представляется, меняет это направление на противоположное. Для него образные представления, которые он видит, являются в историческом и более или менее причинном смысле прецедентами, которые закладывают определяющие условия – шаблон для всего, что появится позже.

Регрессия к натуралистическому мышлению

Юнг вправе представлять свой проект христианства только по причине того, что он на самом деле не является частью христианского течения и, таким образом, не рассматривает его изнутри, из его внутренней логической динамики, а занимает принципиально дохристианскую и внехристианскую позицию. Да, Юнг обращается к идее кеносиса, но в то же время он и сопротивляется ее логике. Он не мыслит Богочеловека, а лишь изображает его.

Юнг пишет: «…Бог хочет стать человеком, однако не безраздельно»[164]. Но ведь отчасти христианское послание состоит в том, что Бог стал человеком. Это – часть христианского «сновидческого текста». Психологический fait accompli. Юнг отмечал: «Все, что сон, создателями которого мы ни в коей мере не являемся, говорит нам, именно таково и никакое иное. Это важно уяснить»[165]. Однако когда речь заходит о христианстве, Юнг этой своей максиме не следует. Будто бы сам не уяснив собственной мысли, Юнг отходит от текста и прибегает к психологическим спекулятивным объяснениям субъективных намерений субъекта, имя которого Бог. Но какой смысл рассуждать, «хочет» ли Бог стать человеком или нет. Нам сказано: «Он стал человеком». Точка. Христианская идея воплощения требует рассматривать его как нечто абсолютно неотступное и всеобъемлющее. Юнг же до конца не идет. Да, воплощение существует, но Бог не выходит за рамки своего внутреннего желания воплотиться, поскольку в конечном итоге даже в Иисусе Христе он остается Богом.

«Когда этот Бог уподобляется человеку, Он уничижается, опустошается (кеносис) до бесконечно малого, и непонятно даже, почему существо человеческое при этом воплощении не разрушается… Прежде всего он [Иисус] не запятнан первородным грехом, и уже поэтому он по меньшей мере Богочеловек, или полубог. Христианский Бого-образ не может быть воплощен в эмпирическом человеке без противоречий, ведь совершенно очевидно, что человек – на поверхности житейской – кажется мало приспособленным к тому, чтобы представлять Бога»[166]. Воплощение, стало быть, не было полноценным, поскольку Иисус оставался богочеловеком или полубогом. Поэтому, вопиюще противореча отрывку из второй главы Послания к Филиппийцам, ход мысли Юнга преподносил кеносис лишь как символическое воплощение; Христос не был лишен божественности до конца. Юнг предлагает считать воплощение «рождением и судьбой Бога во времени»[167]. «Оба они – Мать и Сын – не настоящие люди, а боги»[168].

Юнг меняет смысл воплощения почти на противоположный. Оно больше не означает отказа от божественности, а последней потери веры в Бога-Отца как будто не было. Воплощение – это представление Бога в человеческом облике. Именно так оно понимается, если просто попытаться его вообразить. Предикат вносит лишь внешнее изменение в неприкосновенный субъект: само понятие, или определение, Бога как высшего существа не разлагается, но Он остается Богом даже в воплощении (точно так же космонавты в скафандрах в открытом космосе остаются теми же, кем были на Земле). Воплощение Бога не затрагивает и не касается Бога в его сущности.

Только этим можно объяснить, почему Юнг считает, что в результате воплощения человеческий «остов» должен быть разрушен. При этом такого рода опасение абсолютно необоснованно с точки зрения христианской теории воплощения, ибо в ней кеносис завершен; не остается ничего, что могло бы быть «разрушено». Однако Юнг цепляется за понятие и природу Бога. Он не допускает того, чтобы Бог стал человеком и умер как Бог. Божественность его в кеносисе должна быть спасена от распада в христианском понимании, который Юнг сводит к простому сокращению всеохватывающей полноты до более ограниченной степени: Бог втискивает себя в тесные человеческие рамки. В ракурсе христианской идеи, напротив, кеносис – это не вопрос полноты (бытия всего) в сравнении с ограниченной конечной природой, а вопрос высшего божественного статуса в сравнении с человеческим, даже рабьим статусом. Не ограничение всеохватывающего масштаба Бога человеческими пропорциями, не втискивание божественной бесконечности в тесный сосуд конечного существа так, что она грозит взорвать его, а смирение и уход «вниз» – логическое разложение – вот о чем идет речь. Если помыслить предложение «Бог стал человеком», то предикат растворяет субъект; субъект неумолимо умирает в предицируемом процессе.

Разница между тем, чтобы представить вочеловечивание, и тем, чтобы его осмыслить, сродни разнице между взглядом на вещи с точки зрения физики (мой пример с космонавтами) и точки зрения химии/алхимии («распад») или между