Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

критерий вытекает из сказанного до сих пор. Нам надлежит руководствоваться присущей сердцу христианского послания динамикой и внутренним импульсом, и тогда сможет проявиться то, что было неявным, а мы будем верны его изначальной потребности. «Сердечность» христианского послания – вот что в нем было нового, абсолютно нового, особенного и жизненного, и вот чем оно отличалось от других религий или других способов мышления. «Сердце» – это важнейший христианский порыв, противостоящий всем периферийным, маргинальным, иногда случайным нюансам, которые наслаиваются на ядро.

Нам следует задаться вопросом: завязает ли Юнг (и мы сами) в букве, буквальном смысле, образе, повествовании, или же он и мы способны оттолкнуться от буквы и понять учение «в духе и истине»? Полностью ли синтаксис юнговского и нашего мышления соответствует семантике послания, так что семантическое послание высвобождается в своей истине? Может ли Юнг (и мы) допустить, чтобы мы были проникнуты внутренней самодовлеющей логикой христианских учений, или же мы подходим к ним с внешними категориями и ожиданиями и привносим извне посторонние элементы?

А что, если подойти с другой стороны, со стороны фактического хода западной истории, и посмотреть на нее с вопросом о том, в какой степени в ней можно обнаружить работу христианского импульса (или, наоборот, в какой степени эта история может быть интерпретирована как реализация христианского импульса), сосредотачивается ли Юнг (и мы) на основных трансформациях общей логической формы сознания, или же он и мы цепляемся за семантический уровень, обращая внимание лишь на отдельные идеи, видения, сны, образы, мнения, которые, разумеется, действительно имели место в истории, но прихотливо избраны нами в качестве психологически значимых?

Порция односторонности

Взгляды Юнга на христианство хорошо известны. «…Христу как символу недостает целостности в современном психологическом смысле, поскольку в его сферу не входит темная сторона, специально отстраняемая и выделяемая в сатанинский образ его противника»[140]. Христос «представляет собой одну сторону “я”, а дьявол – другую»[141]. «…Одно из положений их [гностиков] учения – то, что Христос “отбросил от себя тень”. …Мы без труда узнаем в Антихристе отброшенную часть»[142]. «Христос не запятнан пороком, но в самом начале он встречается с Сатаной, Врагом, представляющим противоположный полюс огромной напряженности, предвещаемой приходом Христа, внутри мировой психики»[143]. «…Первое, что должен сделать Христос, – отделиться от своей тени и назвать ее дьяволом»[144]. Христос «избрал свет и отринул тьму»[145].

«В христианском представлении архетип безнадежно расчленен на две непримиримые половины, что в конце концов ведет к метафизическому дуализму – бесповоротному отделению Царства Небесного от пытающего мира проклятия»[146]. «Миф [= христианский миф] должен в конечном счете пройти через монотеизм и отказаться от (официально отрицаемого) деизма»[147].

«Теперь, когда мы встретились со злом, мы даже не знаем, что оно такое и как нам на него реагировать»[148]. «Вопрос, поставленный в свое время гностиками: “Откуда явилось зло?”, – остался без ответа…»[149].

«У меня нет никаких сомнений в том, что алхимическая фигура Меркурия – это средневековая попытка компенсации фигуры Христа»[150]. «В алхимии хорошо представляли себе существование великой “тени”, явно не воспринятой христианством, и потому была потребность в создании спасителя из утробы земли, как аналога пришедшего свыше Божьего Сына»[151].

Первая встреча Христа с искусителем

Сначала мне хотелось бы подробнее рассмотреть встречу Христа с диаволом (Мф. 4:1 и далее). Иисус постился в пустыне сорок дней и сорок ночей и начал страдать от голода. В этот момент появляется диавол и искушает Его: во-первых, предлагает Ему использовать Свою силу Сына Божьего, чтобы превратить камни в хлеб, во-вторых, предлагает Ему броситься вниз с вершины храма и явить чудо, позволив ангелам спасти Его, и, наконец, ведет Его на высочайшую гору, с которой видны все царства мира, и предлагает Ему их.

Первое, на что обращаешь внимание, – этот диавол со всей очевидностью не Люцифер, не Сатана, не абсолютное зло. Он не представляет темную сторону. Он не хочет склонить Христа к совершению преступления, к удовлетворению злых похотей (как, например, сексуальное совращение детей). Вместо этого он просто представляет естественный, конкретный взгляд на вещи в противовес небуквальному. Первое искушение в конечном счете связано с социальным благосостоянием, с обеспечением достаточного количества пищи для всех. Второе искушение – совершить впечатляющее чудо, которое вызовет доверие и пробудит надежду народа. И последнее – стать политическим мировым лидером, который необязательно должен быть жестоким тираном, но мог бы быть мудрым и справедливым правителем, благодетелем, возможно, подобным императору Августу, при котором наступил долгий период мира и расцвета культуры. Таковы предложения диавола. И вопрос здесь отнюдь не в выборе между добром и злом. Все совсем не так, как представляет нам Юнг: «Здесь мы видим обе стороны: светлую и темную»[152]. На самом же деле видим мы следующее: в том, что касается семантического содержания целей, диавол и Иисус вовсе не расходятся. Оба мыслили в одном направлении. Иисус проявлял ту же заботу о том, чтобы люди были сыты, и впоследствии научил своих последователей молиться: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день», он совершал многочисленные чудеса, а также задумывал себя как правителя мира. Разница лишь в том, что Иисус придает общей для обоих цели принципиально иной смысл: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18:36), «Блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29) и «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4). На кону в споре между диаволом и Иисусом стоит то, что прекрасно описал Достоевский в своей притче о «Великом инквизиторе».

Здесь нет и следа «невыразимого конфликта, разожженного двойственностью»[153], и, собственно говоря, нет и настоящего дуализма, нет тезиса и антитезиса. Иисус и диавол ни в коем случае не делятся строго на «добро» и «зло», что было бы оппозицией горизонтальной, подобной той, что существует между правым и левым. Нет, оба стремятся к добру, а именно к «хлебу» и «царству». Между ними нет спора о самой цели. Они различаются по вертикали в рамках одного и того же смыслового содержания или понятия (например, «царство») между «от мира сего» и «не от мира сего». Иисус отрицает и erinnert («обращает вовнутрь») понятие царства. Таким образом, грубое моралистическое противостояние между двумя совершенно разными желаниями или целями, воображаемое Юнгом, оказывается тонким различием между двумя разными способами или стилями понимания одного и того же желания, между натуралистическим,