Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

В других ситуациях он мыслит как будто иначе: «В мифах и сказках, как и в сновидениях, душа повествует о себе, и архетипы раскрываются в своем естественном взаимодействии, как “вечный смысл в вечной смене от воплощенья к перевоплощенью”»[177]. Точно так же обстоит дело и с христианской историей. Бог Отец и Сын не обладают отдельным существованием вне христианской «грезы», но позиционируются, изобретаются, порождаются внутри и этой «сновидческой мыслью» как ее собственные порождения, ее собственные («внутренние») «сновидческие» образы. И эти образы представляют собой моменты этой одной мысли-грезы, моменты, в которых разворачивается внутренняя сложность этой одной мысли.

Мысль, которая повествовательно изображена в том или ином мифе, той или иной сказке, а значит, и в христианском послании, должна быть мыслима нами. Греза повествует о себе, отображая одну конкретную мысль, или душевную истину, о которой она говорит. В ней прописано внутреннее логическое движение, динамика, которая является сутью этой душевной истины. Но Юнг не захотел осмыслить христианское послание. Он не подходил к нему психологически и сопротивлялся притяжению его внутренней логики, ее тяге к смерти Бога как субстанции и его (Бога) трансформации в Дух и Любовь. Вместо этого он упрямо мифологизировал, то есть принимал историю с ее персонажами и событиями буквально, персоналистически, за чистую монету, как если бы это было сообщение об исторических или эмпирически-фактических действиях существующего Бога, действиях, происходящих в реальности вне этого повествования (так может это воспринимать наивный верующий, но точно не психолог). Только потому, что Юнг бездумно истолковывает крестную смерть Христа как жуткую мелодраму («Бог добра столь непримирим, что ублажить его можно лишь человеческой жертвой!»), она становится для него «невыносимым наваждением», и при таком условии это естественно. Но невыносимое наваждение обусловлено этой мелодраматической, персоналистической трактовкой и детским представлением о Боге как о существе. Для сознания же, приученного к мифологическим мотивам расчленения, к символическим процессам измельчения, свежевания, умерщвления в алхимии и готового психологически увидеть распятие, оно отнюдь не кажется невыносимым.

Нам не следует обосновывать и понимать буквально элементы сновидения (или другой истории души), то есть выставлять их как существующие вне сюжета. Ведь это все равно что наделить звуки или буквы слова самостоятельным существованием вне слова, когда надо уловить смысл, передаваемый словом, и сосредоточиться исключительно на нем, позволив отдельным звукам раствориться в этом самом смысле, который мог возникнуть только в результате их (звуков) неустанного в нем умирания.

Теософия вместо психологии

В рассуждениях Юнга о христианском послании я бы хотел подчеркнуть один момент: Юнг выделяет фигуры-образы из истории души так, будто они существуют вне этой истории, и таким образом придает им буквальный смысл. Притом касается это не только отдельных эпизодов христианской истории, но и всего иудео-христианского образа Бога, а следовательно, всех рассуждений Юнга о религии в западной традиции. Перед нами не психологический, а теософский дискурс. Бог представлен существующим вне всех отдельных историй, начиная с ветхозаветных времен. Юнг трактует все эти истории как записи о развитии Бога «в реальности» от сотворения мира до нашего времени. История библейских религиозных идей и образов трактуется непосредственно как исторический процесс жизни самого Бога. Юнга пытался понять «не “христианство”, а самого Бога, ведь это – предельный вопрос»[178]. Поначалу в основном бессознательный Бог, как предполагает Юнг, постепенно становится более сознательным и позже желает стать человеком. И это желание, по Юнгу, не исполняется раз и навсегда с рождением и смертью Христа, но – здесь Юнг уходит из области истории и экстраполирует идеи на далекое будущее – требует «дальнейших воплощений» «в реальном человеке»[179]. «Вочеловечивание Бога нуждается в продолжении и восполнении в связи с тем, что Христос из-за девственного своего зачатия и безгрешности не был эмпирическим человеком»[180].

Как для историка религии, так и для психолога – все иначе. С точки зрения истории религии разница в двух аспектах. Во-первых, все многообразие текстов, имеющих отношение к религии, рассматривается как набор свидетельств, высвечивающих человеческие представления, человеческие взгляды – все то, что в определенное время люди воображали, мыслили, их конкретные представления о том, как выглядят и как ведут себя «боги». Во-вторых, необходимо выяснить, как, в каком смысле и в какой степени последовательность различных религиозных свидетельств в каждом случае составляет единое последовательное историческое развитие. Например, действительно ли Бог в более позднем тексте тождественен Богу с тем же именем в более раннем тексте? Каждый текст должен быть понят с точки зрения своего времени. В каждое новое время бог-понятие может выражать что-то новое и обладать другой функцией в структуре сознания, а также в структуре общества того времени. Разница, разумеется, может быть результатом дальнейшего развития уже имеющегося, но с тем же успехом можно предположить, что действительно новая функция просто названа старым именем. Возможно, это противоположно тому, что Фрейд называл экранной памятью: имя прежнего явления сохраняется, но подразумевается под ним нечто новое.

Если же говорить о психологах, то они рассматривают религиозные идеи не как человеческие фантазии, а как самовыражение, самоартикуляцию отдельных сторон души. Различные боги – это одежды, в которые душа (или какая-то отдельная ее сторона) облачается в конкретных исторических локусах, а последовательность образов богов в истории показывает трансформацию души, то есть синтаксиса или логической конституции (формы) сознания. И в какой степени новые образы или идеи следует рассматривать как непрерывное дальнейшее развитие или как новое начало, нужно выяснять в каждом конкретном случае.

При этом Юнг всецело уверен, что истинным субъектом всей истории от начала до настоящего и будущего является сам Бог. Он для Юнга – Творец мира; Юнг рассуждает о Его всемогуществе, всеведении и справедливости, но также и о Его бессознательности, и для Юнга дело идет о желании, потребности Бога стать человеком (а не потребности души преобразовать свое собственное самопредставление). Именно поэтому Юнг часто употребляет личные и притяжательные местоимения, относящиеся к Богу, с прописной буквы (Он, Его), что в немецком языке встречается только в речи особенно благочестивых верующих. Бог, по его мнению, должен стать сознательным. Юнг не рассматривает все изменения в образе Бога как описание трансформаций логики сознания, а Бога не как одно из одеяний самой души. Он всегда остается с «Богом» в «Его» взаимодействии с человеком.

Юнг, конечно, осознает тот факт, что рассуждает изнутри христианского мифа. Он снова и снова настаивает на том, что ни в коем случае не делает метафизических утверждений. «Я не воображаю, будто мои размышления