Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

Первое воплощение, совершившееся во Христе, по мнению Юнга, было вызвано тем, что произошло с Иовом: «Он морально возвысился над Яхве. Творение опередило в этом отношении Творца… Превосходство Иова уже не могло быть стерто с лица земли. Благодаря этому возникла ситуация, потребовавшая теперь настоящих раздумий и рефлексии. Вот почему в дело вмешивается София. Она поддерживает необходимое самоощущение и тем дает Яхве возможность принять решение стать человеком»[196]. Тут не только домыслы Юнга, но и свидетельство того, что он принимает Софию за подлинную, которая также не восходит к «тексту» мифа, а принадлежит к собственному сверхмифу Юнга. В мифе про рефлексии Яхве и вмешательство Софии ничего не сказано.

Согласно Юнгу, момент, когда Христос на кресте чувствует, что оставлен Богом, есть «тот момент, когда Бог переживает бытие смертного человека и на себе узнает то, что он заставил претерпеть Иова, верного раба своего»[197]. Точно таким же образом «Страсти Христовы означают страдания Бога из-за неправедности мира и таящейся в человеке тьмы»[198]. Вопреки «тексту» мифа, реальным субъектом, переживающим через Христа потерю Бога, является сам Бог. И тогда потеря Бога – это только страдание, но вовсе не настоящая потеря. Бог никуда не девается.

«Новый сын – Христос – должен, с одной стороны, как и Адам, быть хтоническим человеком, а значит, страдающим и смертным, но, с другой стороны, теперь уже быть не просто подобием, как Адам, а самим Богом…»[199]. Юнг считает Бога реальным существом, которое строит планы и предпринимает несколько попыток реализовать их.

«Мы не можем и не должны отвергать доводы рассудка, мы все же должны надеяться, что инстинкт придет к нам на помощь, и тогда Бог станет на нашу сторону – против Бога, и это уже понимал Иов»[200]. Бог в данном случае – не мифологическая идея, не форма самопрезентации души, а реальное существо.

«Поэтому и “Бог” не миф, но миф изъясняет Бога в человеке. Не мы измыслили миф, но он обращает к нам “Слово Божье”»[201]. В данном утверждении существенное психологическое понимание запятнано теософской догмой. Теософская предвзятость заключается в том, что форма «Бога», «Слова Божьего», «божественной жизни» и «мифа» абсолютизирована и увековечена. Для подлинно же психологического взгляда «Бог» и «миф» – это особые способы, или формы, которые душа использует на определенных исторических этапах своего развития, чтобы говорить о себе.

Дух и любовь

Образ Христа на кресте Юнг считал очень емким и наглядным – Христос как бы подвешен между противоположностями. Образ этот отражает путь индивидуации современного человека, который тоже как бы подвешен между противоположностями, а порой даже разорван на части. Юнг называет это столкновением обязанностейXIV. Та же принципиально недиалектическая структура мысли проявляется, когда он рассуждает о тезисе и антитезисе и утверждает, что «за ними возникает нечто третье, ранее не предусматривающееся…»[202], XV. Это – взгляд на противоположности с точки зрения горизонтальности. Я уже отмечал, что в контексте христианской мысли о воплощении горизонтальная оппозиция добра и зла, или Христа и сатаны, совершенно неуместна. Христианское Боговоплощение – это вертикаль, динамичное движение, последовательный путь к последнему часу.

Это относится даже к противопоставлению добра и зла. «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грехи мира» (Ин. 1:29). Этот образ, вероятно, создан по уже имевшемуся образцу: «Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом» (Ис. 53:4). И это следует рассматривать в свете того, что Христос умирает смертью преступника. Христос смиряет себя, он склонился и пал ниже зла мира. Это явно вертикальная связь. Агнец, конечно, является образом абсолютной невинности, безгрешности. Но безгрешность эта как раз не уклоняется от зла, не проецирует его вовне, чтобы оно получило самостоятельное существование в виде сатаны или Антихриста. Нет, оно приобщается к нему, обременяет себя им, несет его. И смерть (разбойника) на кресте – это способ, в котором данная идея склонения перед злом и несения его осуществляется практически, становится реальностью.

Чтобы верно понять, к чему эти образы ведут, мы должны отбросить всякое натуралистическое мышление, всякое представление об описываемых событиях как о действиях или страданиях людей или фигур. Ничто не требует обоснования и воображаемой буквализации. Ужасно наивные представления Юнга о сделке, необходимой для примирения человека с разгневанным Богом, о мстительном Боге-Отце, который требует искупительной жертвы, убийства Своего Сына, чтобы умиротвориться, – совершенно неуместны. До чего ретроградное толкование! Даже детское. Понятые психологически, эти образы отражают определенную логику, диалектическую логику отношения и преодоления зла, зол во множественном числе, несправедливости и неправды мира: не путем сокрушительного завоевания и подчинения, не путем отвержения и осуждения, а, наоборот, благодаря безропотному терпению, позволяя им быть, более того, даже принимая их и ipso facto безжалостно подвергая себя им, позволяя им проникать в себя. И опять же это не следует понимать натуралистически как практические предписания. Это прежде всего концепция, инсайт, истина на очень глубоком и отдаленном уровне души. Это логика, которую нужно постичь, а не максима, которую нужно воплотить в жизнь. Это логика Любви.

Идея об односторонности христианского послания здесь совершенно бессмысленна. Эта новая революционная логика не имеет никаких «сторон», она не может принимать сторону. Добро и зло находятся здесь в вертикальном соотношении. И эта логика всеобъемлющая, логика интеграции и переваривания в квазиалхимическом стиле, логика абсолютно негативной интериоризации. Юнговская логика «посредничества между» противоположностями, его образ человека, оказавшегося между молотом и наковальней, – это нечто совершенно иное. Это по-прежнему натуралистическое, «онтологическое» мышление в категориях вещных субстанций и пространственных отношений. Поскольку я только что упомянул слово «алхимический», то вновь вспоминаю свое предыдущее утверждение о том, что Юнг мыслит Боговоплощение в духе «физики» и не проникает в (ал)химию материи.

Ту же проблему мы видим в его трактовке вопроса о Троице. В его понимании это становится грубым вопросом чисел, трех цифр. Числовым становится и решение – добавление четвертого. Именно та логическая проблема, противоречивая природа Троицы, которая первоначально так увлекла его, когда он был мальчиком, на уроке конфирмации («Там было нечто меня волновавшее: единство, что было тройственностью. Этот парадокс занимал меня. И я с нетерпением ожидал момента, когда мы дойдем до этого места»[203]), в его более поздних