Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

не отношусь к этому как к серьезному утверждению. Либо я знаю что-то, и тогда мне не нужно в это верить; либо я верю в это, потому что не уверен, что знаю. Меня вполне устраивает, что мне знакомы переживания, которые я могу описать не иначе как нуминозные или божественные[117].

Непростой отрывок. По крайней мере, на первый взгляд различие между знанием и верой имеет большой смысл, и мы с готовностью принимаем образ ответственного и благоразумного ученого, предлагаемый Юнгом. Но так кажется только на первый взгляд. Читая между строк, мы обнаруживаем менее сильную версию эмфатического утверждения «Мне не надо верить. Я знаю». Вышеприведенную же цитату я назвал «менее сильной версией», потому что в интервью Би-би-си Юнг утверждает, что знает Бога, в то время как в более продуманном отрывке он знает «переживания», которые можно описать «не иначе как нуминозные или божественные». На ум приходит еще один отрывок, который мы обсуждали немного выше: «Религиозный опыт абсолютен. Он несомненен».

Но являются ли душа и ее высшая ценность, Бог, предметом нашего переживания? Не отрицает и не снимает ли факт осознавания своего сознания (который помогает нам усвоить мысль Юнга о том, что в психологии отсутствует архимедова точка опоры) соотнесенность с тем, что Юнг продолжал выдавать за непосредственный опыт нуминозное и божественное?

В одном из интервью Гигерих дает важное разъяснение по этому вопросу. На просьбу привести пример из собственного или чужого опыта того, что он подразумевает под логической жизнью души, Гигерих отвечает:

Ваш вопрос застал меня врасплох. Надо подумать. Интересно, действительно ли «душа» – это нечто, что мы переживаем? Не уверен. Она доступна только в размышлениях и прозрениях (постфактум), а эти прозрения предполагают как некоторые усилия (изучение, так называемый анализ, «видение насквозь»), так и особый взгляд на вещи психологические. Переживания непосредственны и субъективны. Но «душа», согласно Юнгу [и здесь он снова цитирует Юнга против Юнга. – Г. М.], – это именно не-эго, объективная психика. Он говорил о фоновых процессах, а Хиллман помещал душу, метафорически выражаясь, в подземный мир. «Душа» – это определенно не про нас и не про то, что мы чувствуем или думаем. К ней нет прямого доступа. Если кто-то хочет узнать что-то о душе и ее логической жизни, лучше отстраниться от нас, людей, и обратиться к мифу, богословию, архаическим ритуалам (например, римско-католической мессе), великой литературе и искусству, философии или алхимии, с одной стороны, и к ходу реальной истории, социальным изменениям, развитию технологий и тому подобному – с другой[118].

В противоположность мнению Юнга, критерий, который приводит Гигерих, делает вопрос «Верите ли вы в Бога?» стоящим и потенциально душеполезным. С одной стороны, и это немаловажно, он является богословским, с другой – вопрос, о котором идет речь, уже давно фигурирует в ходе реальной истории, реальных социальных изменений и т. п. Ведь, как мы уже отмечали в первой части, за этот вопрос было пролито больше крови, чем за любой другой. И это не говоря уже о той роли, которую он сыграл в литературе, искусстве, философии и других формах душевного поиска, упомянутых Гигерихом. Разумеется, мы должны быть в состоянии узнать что-то о душе, просто вникая в то, что говорит о ней постановка этого вопроса. Наша задача, однако, в соответствии с замечанием Гигериха о том, что душа не постигается сразу, эмпирически, – работать с ней спекулятивно, то есть путем изучения, анализа и постижения.

Спекулятивный подход

При таком подходе к вопросу «Верите ли вы в Бога?» главное, что следует иметь в виду, – это то, что нас интересует психология самого вопроса, а не психология пациента или аналитика в персоналистическом смысле. Разумеется, при этом не следует игнорировать тот факт, что в постановке вопроса может присутствовать любое количество смыслов, интересов и тревог на уровне эго. Например, пациент может задаваться вопросом, будет ли помощь, за которой он обращается, совместима с его религиозными ценностями. Или, возможно, вопрос свидетельствует о переносе, то есть о том, что пациент воспринимает аналитика по модели более ранней фигуры в своей жизни, чьим убеждениям он подчинялся. Есть также вероятность, что его пугает тот околорелигиозный ореол, который юнгианская психология, по крайней мере в некоторых кругах, создает, и он сомневается, стоит ли ему в такую терапию ввязываться. И в дополнение к этим нескольким возможностям существует, вероятно, целый ряд других, с которыми придется иметь дело в рамках рутинной аналитической работы. Но для наших целей здесь важно прояснить, что существует разница – для Гигериха это пример того, что он называет «психологической разницей» – между психологией в смысле интересов, мотивов, чувств и т. д. пациента и(или) аналитика и душевной психологией вопроса как такового.

Юнг, конечно же, тоже проводил такое различие. Однако он был склонен умалять его в угоду терапевтическим задачам, как мы уже отмечали во второй части. Парадоксальным образом он пренебрегал вопросом о Боге и в то же время собирал все возможные опытные доказательства для поддержки богобоязненного и исполненного духа мировосприятия – своего, своих читателей и своих пациентов. Достаточно вспомнить его знаменитое высказывание из письма 1945 года, в котором он заявляет, что «основной фокус моей работы направлен не на лечение неврозов, а скорее на приближение к нуминозному. Но дело в том, что подход к нуминозному – это настоящая терапия, и в той мере, в какой вы достигаете нуминозного опыта, вы освобождаетесь от проклятия патологии»[119].

Я не хочу оспаривать возможную значимость переживаний, которые приходят сами собой и которые Юнг, заимствуя термин Рудольфа Отто, назвал «нуминозными» (хотя они уже, вероятно, стали рутиной, шаблоном юнгианского анализа). Скорее речь идет о следующем: предположив, что эмпирическое знание о духовном опыте просто превосходит вопрос о Боге, он совершает petito principii по отношению к нему и в то же время не рассматривает, что может включать в себя сам вопрос как высказывание души.

Здесь речь идет о склонности Юнга недостаточно дифференцировать событийный характер переживания и интерпретационный характер значения. В юнгианских кругах регулярно встречается мнение, что переживания наделены душевным смыслом просто в силу их интенсивности. Но здесь я бы возразил, что если сомневающемуся Фоме было достаточно вложить руку в ребра воскресшего Христа (Ин. 20:24–29), то аналитикам, когда они имеют дело с образом, недостаточно измерить собственный пульс. И это происходит даже тогда, когда мы имеем дело с образами и аффектами, объединившимися в то, что было названо самооценивающим опытом. Давно осознав, что всякое восприятие есть апперцепция,