Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

на тумбочке. Раньше я иначе воспринимала этот взгляд, а сейчас кажется, что он выражает снисходительную уверенность. Словно будь сестра рядом, сейчас скрестила бы руки на груди и с усмешкой сказала что-нибудь вроде «я же говорила». Но Ри ничего не говорила. Она просто исчезла и оставила меня одну разбираться с этим кошмаром. Не могла она знать, что мне придется жить ее жизнью, занять ее место в офисе Меркурия, в проектах, в отношениях. Что я стану ею настолько, что пересплю с ее женихом. Дважды.

Еле слышно чертыхнувшись, я поднимаюсь с кровати, натягиваю на ходу мятую рубашку Олега. Иду в ванную, закрываю дверь и только тогда позволяю себе посмотреть в зеркало.

Даже после двух падений в могилу я не выглядела настолько паршиво. Размазанная тушь, опухшие глаза, растрепанные волосы. Сон оставил странные ощущения. Мне все еще кажется, что пальцы Семенова путаются в волосах, наматывают их, тянут вниз. Всё казалось слишком реальным. Я видела Костю, слышала, чувствовала его. Эти прикосновения до сих пор отзываются фантомной дрожью, но со вчерашнего вечера я точно знаю, что Семенову на меня плевать.

Схватив тяжелые ножницы с полки над раковиной, я смотрю на свое отражение. На распухшие губы и покрасневшие от слез глаза. На спутанные пряди, которые еще помнят Костины прикосновения. И безжалостно режу волосы вместе с воспоминаниями.

Они падают на кафель бледно-голубыми завитками. Я отрезаю снова и снова, пока пряди не становятся короткими и неровными. Но мне все еще кажется, что я чувствую его пальцы. Память это? Или безумие?

Ножницы летят в зеркало раньше, чем я успеваю подумать над ответом. Звон стекла, треск, и в отражении теперь не я — в десятках осколков десятки чужих лиц, которые смотрят на меня со злостью. Ярость всегда предпочтительней печали. Сама себя ненавижу за слабость и глупость. Вцепившись в остатки волос, мотаю из стороны в сторону непривычно легкой головой:

— Ненавижу Светочку! Фомина ненавижу! Ненавижу Ринку за то, что оставила в наследство ворох проблем, загадок и непонятных чувств!

А Семенова ненавидеть не получается. Забыть и отпустить не получается тоже, как ни старайся.

Разбуженный шумом Олег возникает на пороге ванной в одних брюках. Он смотрит на разбитое зеркало, на мои остриженные волосы и дрожащие руки:

— Алина, — осторожно говорит он, делая шаг вперед.

— Не подходи.

Голос чужой, хриплый. Смотрю на Фомина и чувствую, как внутри поднимается волна ярости. Не столько на него, сколько на ситуацию в целом, но Олег рядом, и мне нужно выплеснуть эмоции хоть на кого-то.

— Мы же уже всё обсудили! Я же сказала, что между нами ничего нет и быть не может!

Фомин примирительно поднимает руки:

— Аля, ты была пьяна. Я просто не смог оставить тебя одну…

— И решил воспользоваться моментом? Я — не Рина, Олег! И никогда ею не стану, сколько бы раз ты не называл меня ею!

То, что ночью он произносил именно её имя, я, в отличие от всего остального, запомнила хорошо. А ещё то, что Фомин раз за разом просил у Рины-меня прощения. За то, что в тот день отпустил ее одну и не оказался рядом, когда был нужен? За все «люблю», которые не успел сказать? За то, что не справляется с Меркурием без неё?

— Ночью нас обоих устраивала эта иллюзия. — Олег опускает взгляд на осколки на полу и на него оттуда глядят десятки виноватых отражений. — И ты была не против быть для меня… не собой.

— Так нельзя, — выдыхаю я. Разговор возвращает в то, что происходило ночью и мне это не нравится. Я сожалею и в здравом уме никогда бы на это не согласилась. Но, кажется, я давно уже не в здравом уме. Раздраженно качая головой, признаю: — Нам обоим пора к психиатру.

— Я уже был. — На лице Фомина горькая усмешка. — Это не помогает. А когда ты рядом, становится немного легче. Только вместе мы сможем справиться с этим. Ты тоже это признаешь в конце концов.

— Нет никаких «мы»! — Хочется топнуть ногой, но боюсь порезать ноги об осколки. — И никогда не будет!

Олег делает шаг — не боится порезаться, или он просто куда безумнее меня. Приподняв мое лицо за подбородок, Фомин заставляет посмотреть на него. И если раньше я была сильной, а он — потерянным, сейчас что-то изменилось. Теперь мой взгляд затравленный, а взгляд Олега — решительный и серьезный.

— Тебе просто нужно время, и я тебе его даю — столько, сколько потребуется. Я улетаю в командировку, а потом мы всё обсудим. Потому что теперь мы на равных. — Его глаза поблескивают в свете софитов. В них такое знакомое отчаяние, что хочется зажмуриться, но я смотрю. А Фомин тихо добавляет: — И я не против, что ты тоже зовешь меня чужим именем.

Он не уточняет, но это лишнее. Существует только одно имя, которым я могла звать его ночью. Мы и правда на равных. Закрывая глаза, одинаково представляем, что целуем совсем других людей.

Я всё же зажмуриваюсь от этого осознания и слезы текут по щекам прямо из-под закрытых век. На этот раз Олег не спешит меня успокаивать — выходит, оставляя меня одну в ванной с разбитым зеркалом и неровными прядями, которые теперь едва достают до подбородка.

Всё это так глупо и неправильно. Я ведь жила ради Кости весь этот год: надеждой, что он позвонит, что передумает, что мы всё вернем. Жила памятью и глупыми мечтами, которые отравляли каждый мой день. Хватит. Поднимаю ножницы и собираю с пола осколки зеркала, разбившегося одновременно с розовыми очками. Я больше не смогу жить надеждой быть с Семеновым. Но жить ему назло — тоже хороший стимул.

В офисе я появляюсь к полудню, заехав перед этим в первую попавшую парикмахерскую. Виктория бросает взгляд на мои волосы, но не комментирует — ставит на стол чашку кофе и исчезает. Я делаю глоток. Горечь перебивает мед. Но теперь она кажется правильной.

Олег в командировке, а отец на пару дней уехал в какой-то санаторий на реабилитацию — некому меня отвлекать. Отчеты по-прежнему ждут на столе, и я с удвоенным рвением погружаюсь в цифры. Голова раскалывается, усиливается звон в ушах, но я упрямо перечитываю каждую строку.

День уходит на то, чтобы сопоставить контракты и проверить подрядчиков. Я, как когда-то в следствии, рисую схемы, вызываю