Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

Первую и самую заметную несообразность мы обнаруживаем, взглянув на руку Мадонны: она существует практически отдельно от поддерживающей младенца кисти. Совершенно не решены также разворот правой ступни и крутая лестница, на которой находится только младенец-путти с сильно выступающим плечом и уплощенными ногами и телом. Все это заставляет думать, что молодой скульптор еще только осваивает очень строгие технологии обработки мрамора. У внешней границы каменного блока юноша наметил контуры фигур и старался разместить их в параллельных планах. И лишь внутри этих жестко задающих композицию планов он высекает мускулатуру и складки одежды, стараясь придать им рельефность и экспрессивность.

В желании сообщить рельефу мощь и торжественность ощущается честолюбие молодого таланта. Монументальность заключенной в каменный блок фигуры предвосхищает грядущие достижения гения. Уже здесь, в первой или одной из первых его работ по мрамору, очевидно, что Микеланджело тесно в границах камня: стоит его Мадонне слегка распрямить шею — и блок разлетится вдребезги. Крепкий торс Младенца тоже предвосхищает излучающую энергию анатомию тел в будущих произведениях. Другой источник вдохновения в работах юного Микеланджело — это обаяние античности. Ведь хотя «Мадонна делла Скала» следует образцам Донателло, нельзя не признать, что степенностью движений и отрешенностью лиц она напоминает античные погребальные рельефы.

Наконец, ступени, ведущие скорее вглубь, нежели наверх, словно предвещают внутреннюю пространственность фигур, которая будет в полной мере освоена в «Битве с кентаврами». В силу сказанного «Мадонна делла Скала» кажется типичным экзерсисом в духе Донателло, к чему поощрял прилежный смотритель сада, старик Бертольдо. Лишь в «Битве с кентаврами» Микеланджело поднимется над флорентийскими горизонтами, оставив стезю Донателло и перекинув мост к античности, по которому перейдет уже в своих ближайших творениях.

Глава II

Весна гения

1. Приступы паники

Вечером 5 апреля 1492 года во время бушевавшей над Флоренцией страшной грозы в фонарь собора Санта-Мария дель Фьоре ударила молния, и часть конструкции рухнула на землю. Обуреваемый самыми мрачными предчувствиями, Лоренцо Великолепный наблюдал за грозой из своей резиденции в Кареджи, ближнем пригороде Флоренции. Уже многие месяцы он был прикован к постели коварным недугом, который поначалу проявился как легкое недомогание и обманул бдительность врачей, недооценивших его. Его жизнь была исключительной, и Лоренцо проникся идеей, что и смерть его будет необыкновенной и возвестят о ней миру особые предзнаменования[24]. Когда ему рассказали о поразившей фонарь собора молнии, он тотчас спросил, в какую сторону упали обломки. Поскольку они упали в сторону его дома, он не усомнился в том, что тем самым была предсказана его кончина. И не ошибся, ибо через три дня после удара молнии, 8 апреля 1492 года, он умер в своей постели, оставляя семью и город на попечение сына, Пьеро, слишком юного и слишком ветреного, чтобы править.

Двадцатилетний Пьеро не замедлил показать себя не на высоте вверенной ему судьбой миссии и очень скоро сделал очевидным то, что его отец тщательно затушевывал, — наглый и незаконный характер тирании Медичи. Хроники рисуют его порочным и распущенным, но трудно точно сказать, каким именно порокам он предавался, поскольку еще в течение двух столетий официальная история Флоренции будет писаться той же самой семьей, которая уничтожила Республику. Несомненно то, что он был деспотичен, как мало кто другой, с легкостью отдавал приказы убивать, причем делалось это подло, под покровом ночи, и имел наглость разгуливать по улицам и играть в мяч в то время, как вверенный ему город переживал самый мрачный свой кризис.

В первые годы после смерти Лоренцо Микеланджело был очень близок к Пьеро — настолько, что, когда положение патрона стало шатким, он решил бежать из города, не дожидаясь его окончательного краха, словно он был его министром, а не приближенным ко двору молодым художником. Как и в отношении многих других людей, с которыми его сводила жизнь, позднее Микеланджело постарается скрыть реальную глубину связывавших их уз и меру своего предательства. Однако сохранились весьма многозначительные свидетельства их отношений.

Двадцатого января 1494 года, в день поминовения мученика св. Себастьяна, ближе к вечеру, во Флоренции начался снегопад. Сильный ветер заметал снег во все дыры и щели, а после двадцати четырех часов непрекращающейся пурги город спрятался под необычайно толстым снежным покровом, и многие с трудом выбирались наружу, замурованные стихией в своих домах. По улицам не могли пройти ни люди, ни животные, двери лавок не открывались. В городе не помнили такого снегопада за всю его историю; молодежь вовсю веселилась, лепя снеговиков, которые по тогдашней моде имели облик львов.

Пьеро Медичи, однако, не мог удовольствоваться вылепленными мальчишками снежными львами. Он хотел особенного снеговика, достойного его княжеского статуса, и послал за Микеланджело, который после смерти Лоренцо вернулся в дом своего отца Лодовико, получившего от Лоренцо из-за его благосклонности к сыну скромную должность на таможне. Молодой художник прибыл, готовый исполнить желания нового хозяина. И, к восхищению небольшого двора Пьеро, он вылепил из снега Геракла, столь же прекрасного, сколь и недолговечного. К счастью, хроники сообщают, что скульптура не погибла в одночасье, ибо снег держался во Флоренции, по меньшей мере, восемь дней — достаточное время для того, чтобы дать всему городу шанс оценить новый шедевр Микеланджело[25]. В легкомысленную голову Пьеро и в этот раз не пришла идея о чем-либо более долговечном, нежели снежная скульптура, и даже для столь пустого каприза молодому тирану потребовалось участие его лучшего слуги. С того момента Микеланджело вновь стал появляться в доме Медичи и в саду Сан-Марко. В эти годы он был для флорентийцев «скульптором из сада».

Их союз продлился, как минимум, до октября 1494 года, когда Микеланджело в приступе паники уехал из Флоренции, ничего не сказав Пьеро, и направился в сторону городов, которые в тот момент, должно быть, казались ему более безопасными, — Болоньи, где правили давнишние друзья дома Медичи — Бентивольо, и Венеции с ее аристократической республикой. Возможно, это был первый приступ паники в жизни художника, и случилось это, когда ему исполнилось всего лишь девятнадцать лет.

Случившееся спустя два с половиной года после смерти Лоренцо, это бегство являет собой кульминацию самого темного периода в жизни Микеланджело, не только из-за скудости сохранившихся документов, но и в силу связей художника с кругами, которые и тогда, и позднее в один голос почитались опасными и порочными. Смерть Лоренцо Великолепного ввергла Флоренцию в тяжелейший кризис,