Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

— с опаской; стояли закрытыми таверны, бывшие пристанищем всех испорченных юнцов и всякого порока; содомия угасла и жестоко преследовалась; женщины большей частью спрятали бесстыдные и похотливые одежды; и мальчики, почти целиком вырванные из многих бесчестий и приведенные к святой и достойной жизни, […] ходили в церковь, носили короткие волосы, преследовали с камнями и поношениями бесчестных людей, игроков и женщин в излишне похотливых одеждах; на карнавал ходили по городу и собирали кости, карты, румяна и бесчестные книги и публично сжигали их на площади Синьоров, совершая вначале в этот день, бывший прежде днем тысячи беззаконий, процессию с большой святостью и набожностью. […] Весь день прошел к радости людей, которые, оставив пышность и тщеславие, обратились к простоте благочестивой, подобающей христианам жизни[29].

Фра Джироламо сделал ставку на самые податливые элементы общества — молодежь. Пятнадцатитысячная «армия» мальчиков от шести до шестнадцати лет бдительно следила за нравственностью флорентийцев со свойственным этому возрасту слепым фанатизмом. Они врывались в дома, где играли в азартные игры, прямо на улице вцеплялись женщинам в волосы, если прически казались им слишком вызывающими, и устраивали массовые процессии, стараясь возбудить всеобщую экзальтацию в городе, богатствами обязанном духу практицизма.

Ни один художник не захотел и не смог бы жить в городе, где царила подобная атмосфера, и Микеланджело решил сменить обстановку, по крайней мере до тех пор, пока во Флоренции не наступят более благоприятные времена. Разумеется, не у него одного вызывали неприятие проповеди Черного монаха, как называли Савонаролу, если учесть, что, когда тот днем 23 мая 1498 года взошел на костер, на площади толпилось гораздо больше народу, чем собирали когда-либо его морализаторские проповеди. Не имеет большого значения, дал ли молодой художник в атмосфере вседозволенности, царившей в стенах палаццо, где жил Пьеро и его красавец-конюх, волю гомосексуальности, грозным призраком прошедшей через всю его жизнь, или же устоял и здесь, несмотря на столь склонявшую к гедонизму и физическому промискуитету обстановку. Несомненно, ему должно было быть очень неуютно от истерических обвинений, которыми Савонарола ежедневно разражался на собиравших толпы народа проповедях. Вместе с Пьеро и его приближенными попадал под прицел и Микеланджело, и поэтому, когда он увидел, что власть патрона пошатнулась, то без труда вообразил, какое ужасное наказание его ждет от руки послушной морализаторским увещеваниям доминиканца толпы.

Истерическая атмосфера тех дней глубоко врежется в память Микеланджело, который больше полувека спустя расскажет своему верному биографу Асканио Кондиви о видениях, преследовавших его и друга-музыканта по прозвищу Кардьере: этого доброго малого настолько мучило предзнаменование беды, что ему неоднократно являлся во сне покойный Лоренцо, мрачный и покрытый «черными лохмотьями, сквозь которые виднелось нагое тело»[30], предсказывая сыну скорое изгнание из Флоренции. Сон отражал чувство вины сбившихся с пути молодых людей, но Пьеро не пугали эти недвусмысленные предостережения — напротив, они лишь подпитывали его гордыню. Одно вызывало у него досаду: что для столь важных посланий отец избрал посредником слугу, а не собственного сына.

Бегство Микеланджело не осталось незамеченным: влиятельный наблюдатель городских событий сообщил о нем в тот же день в письме своему корреспонденту, подчеркнув политическое значение факта. «Знай, что Микеланджело, скульптор из сада, уехал в Венецию, ничего не сказав Пьеро, когда тот возвращался домой: мне кажется, Пьеро очень на это осерчал». Ценное свидетельство, ибо оно проливает свет одновременно на многое: что к этому времени Микеланджело уже считали скульптором, что он был еще близок к Пьеро и к завсегдатаям сада Сан-Марко и что его бегство было поспешным и произошло без ведома Пьеро. Если верить легенде, доверенной впоследствии перу биографа, бегство в компании еще двух молодых людей, как и он, напуганных происходящим, бесславно окончилось бы в тюрьмах Болоньи из-за отсутствия средств к жизни, если бы не вмешательство Франческо Альдрованди. Близкий к семейству Бентивольо, правившему тогда в Болонье и находившемуся в теплых отношениях с домом Медичи, Альдрованди принял Микеланджело в том самом доме, где несколько дней спустя он примет и Пьеро, спасающегося бегством из Флоренции ровно по тому же маршруту.

В Болонье Микеланджело задержался на время политических пертурбаций во Флоренции, дожидаясь, когда после изгнания Медичи будет образовано новое правительство. Альдрованди обращался с ним как с человеком благородного звания и добился для него престижного заказа на завершение монумента в церкви Сан-Доменико, оставшегося незавершенным после Никколо дель Арки. Микеланджело создал прекрасного «Ангела с подсвечником», напоминающего скорее атлета-олимпийца, чем небесное создание, и «Святого Прокла» в воинских доспехах, который динамизмом своей позы уже предвещает будущего «Давида». Кроме того, он выполнил статую патрона города — св. Петрония, в тонких чертах лица и в особенности в каллиграфическом рисунке драпировки одежд которого еще ощущаются нервные линии рисунка Кватроченто, — возможно, для большей гармонии с прочими фигурами ансамбля работы дель Арки (тяжелые складки плаща спадают с мягкостью, в полной мере демонстрирующей достигнутую двадцатилетним скульптором виртуозность техники). Как бы то ни было, покровительство Альдрованди и заказ на завершение столь важного для города монумента свидетельствуют о том, что Микеланджело пользовался в Болонье огромным уважением. Уже тогда он делал неординарные вещи. К тому времени единственной законченной серьезной работой, созданной им по собственной инициативе, был «Геркулес четырех локтей, который много лет стоял во дворце Строцци»[31]. Скульптура без труда нашла покупателя, и известно, что она оставалась в Палаццо Строцци до 1529 года, когда Джованбаттиста делла Палла приобрел ее для отсылки во Францию. Следовательно, это был дебют, оцененный по достоинству такими влиятельными покупателями, как семья Строцци, и все же он один не мог гарантировать доступ к столь значительному заказу, как завершение статуи св. Петрония. Хотя его работы еще можно было пересчитать по пальцам, творчество своенравного юного скульптора уже не укладывалось в тесные рамки существующей художественной традиции. Как бы то ни было, двусмысленность его социального статуса снова стала очевидной в Болонье, где он жил в доме Альдрованди, читая ему Данте и Петрарку, горячо любимых ими обоими авторов. Микеланджело находился скорее на правах придворного, нежели скульптора. Но болонский художественный рынок был неизмеримо уже флорентийского, и при первой возможности художник вернулся в родной город. Он был равнодушен к заманчивым заказам, которые считал незначительными для себя и которые осчастливили бы любого другого скульптора его времени, в особенности болонских мастеров, не слишком довольных появлением в их городе заносчивого юнца. Болонья не могла похвастаться богатствами и вкусом, которыми в эти годы располагали лишь три города: Венеция, Рим и, разумеется, Флоренция.

2. Хорошо