Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

обострившийся еще и из-за того, что город оказался втянут в конфликт между папой и королем Франции. Пьеро, молодой и чрезмерно предающийся своим порокам, оказался не на высоте положения и очень скоро возбудил ненависть даже в отцовских друзьях, которые тщетно пытались помочь ему в управлении городом. Летом 1494 года появление в Италии короля Франции с его экспансионистскими планами поставило Флоренцию, как и многие другие итальянские государства, перед нелегким выбором. В столь сложной ситуации Пьеро отверг помощь и участие, которые многие были готовы предложить ради блага его семьи и всего города. Ослепленный гордыней, Пьеро имел наглость лично отправиться на переговоры с французским монархом, даже не известив правительство о принятых решениях, фактически поправ тем самым тот зыбкий декорум, благодаря которому флорентийцы могли еще ощущать себя гражданами независимого государства, несмотря на тиранию его отца Лоренцо. Серьезность положения, сложившегося во Флоренции из-за поступка Пьеро, вылилась в народное восстание, обратившее 9 ноября 1494 года в бегство Пьеро и его приближенных.

Микеланджело, однако, не стал дожидаться развязки событий. Еще до того, как город взбунтовался, он втихомолку покинул двор Пьеро и как можно дальше сбежал от своего друга и патрона. О бегстве, ставшем известным, сообщалось в корреспонденции от 14 октября 1494 года, и это являлось, возможно, первым ударом, уязвившим самолюбие юного тирана[26]. Не достигший даже двадцати лет художник, чувствующий себя настолько замешанным в дела тирана, чтобы бояться пагубных для него последствий от свержения его власти, — это слишком необычный факт, заставляющий предполагать, что двор Пьеро, состоящий в основном из юнцов, превратился в самовластную и развращенную консортерию, сплоченную вокруг безмерной власти и безграничных финансовых возможностей патрона. Эта сомнительного свойства юношеская экзальтация, которой было суждено вскоре вылиться в трагедию, проявляется в документальных свидетельствах, рассказывающих о неумеренной благосклонности Пьеро к некоему красавцу-конюху, родом из Испании. Он помимо телесной красоты мог похвастаться единственным достоинством — невероятной быстротой ног. Среди этих-то собравшихся вокруг распутного тирана взбалмошных юнцов и разбазаривалось наследие Лоренцо, который открыл университет, материально поддерживал самые острые умы тогдашней Италии и чаяниями которого переводились с греческого философские труды. Но Микеланджело в этой гротескной свите чувствовал себя комфортно и настолько сошелся с Пьеро, что решил бежать, когда власть того пошатнулась.

Переворот, сопровождавший изгнание Пьеро из Флоренции, грозил перерасти в кровавую бойню между соперничающими группировками, которые под долгим владычеством Медичи притихли, но не исчезли. Эскалации гражданской войны удалось избежать, в этом велика была заслуга Джироламо Савонаролы, монаха-доминиканца, проповедовавшего во Флоренции с 1484 года и завоевавшего непререкаемый авторитет в немалой мере благодаря поддержке со стороны Лоренцо и его самых влиятельных советников. Незадолго до смерти Лоренцо кафедры, с которых фра[27] Джироламо читал свои гневные проповеди, стали самым значимым местом флорентийской гражданской и политической жизни. Собор не вмещал всех его слушателей, в которых его обещания неминуемого возмездия и грядущего торжества справедливости вселяли поочередно то ужас, то восторг. Счастливое совпадение некоторых его пророчеств с действительно происшедшими в те годы событиями вызывало к нему необычайное доверие. В скором времени город был в его власти, особенно после того, как управление им перешло от Лоренцо к его сыну Пьеро.

Родом из Феррары, этот монах с громадным носом, напоминавшим клюв стервятника, обратился к проповедничеству под влиянием пламенной веры в обновление Церкви и религии, — веры, очень скоро приведшей его к конфликту с римскими властями. В его профетическом видении мира справедливая власть возможна лишь там, где свято блюдутся христианские заповеди, и он пытался убедить флорентийцев в том, что их город был избран Богом для того, чтобы доказать миру возможность Божьего царства на земле. Справедливое правление, которое во Флоренции по необходимости означало республиканскую традицию, а не тиранию Медичи, являлось наилучшей формой для становления подлинно христианской жизни. Проповедь Савонаролы пришлась на момент глубокого кризиса в жизни города и его внешней политики, и монах обрел такое влияние на городское правительство, что в трудные месяцы осени 1494 года именно он был направлен для переговоров к королю Франции.

Однако энергичности и решительности, с помощью которой фра Джироламо сумел покорить напуганный ходом событий город, сопутствовала неистовая фанатичность. Он требовал отречения от того, что считал грехом тщеславия и что для многих граждан было основным и неотъемлемым выражением благородства духа. Суровое порицание тщеславия и роскоши, в которой погрязли флорентийцы, не могло не навести ужас и на юного Микеланджело, несомненно, слышавшего многие его проповеди, гремевшие среди отчаянных воплей плачущих женщин и испуганных детей. Быть может, его взяло за живое бичующее слово могущественного пророка, велевшего сжигать на городских площадях те самые произведения искусства, которые для Микеланджело являли собой надежду на будущее. Угрозы Савонаролы должны были звучать в его ушах еще мрачнее, безусловно, из-за анатомических вскрытий, которыми молодой художник занимался под протекцией приора монастыря Санто-Спирито, пошедшего ему навстречу из-за его близости к Медичи. Власти и общественное мнение косо смотрели на эту практику, но стремление скульптора к совершенству не отступало ни перед чем, даже перед риском чем-нибудь заразиться в ходе вскрытий, которые, как он сам признавал, настолько на него подействовали, что, пойдя на пользу его искусству, навсегда лишили его аппетита. Чтобы отблагодарить приора за содействие, Микеланджело выполнил для церкви Санто-Спирито распятие, впоследствии утраченное.

В любом случае более непосредственно и болезненно должны были восприниматься обвинения проповедника в адрес предающихся содомскому греху. Савонарола ополчился на него с неотступной яростью, непривычной для Флоренции, где содомия была явлением весьма распространенным и, несмотря на формальные запреты, не особенно скандальным. В XV веке флорентийцы женились в возрасте примерно тридцати лет, когда буйство юношеских страстей находилось уже на спаде, и начинали искать себе лазейки, которые никого не могли всерьез эпатировать. Несколькими годами позже в переписке с Франческо Веттори Никколо Макиавелли будет упоминать об этом как о совершенно естественном явлении, и то же мы читаем в мемуарах Гвиччардини, где тот обсуждает сексуальные вкусы своих предков[28]. Однако Савонарола обрушился на содомитов с таким остервенением, что даже требовал сжигать их на костре. (Парадоксальным образом он сам кончит свои дни на костре, зажженном, судя по всему, одним из тех содомитов, что благополучно пережили его атаки во Флоренции, как и во всей христианской Италии.)

Отнюдь не только содомиты расплачивались за моральный максимализм феррарского пророка. Под влиянием его проповедей, наложившихся на тяжелый политический кризис, весь город превратился в унылое сборище кающихся грешников.

Перестали публично играть, да и в домах