Горький хлеб - Дмитрий Чайка

Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.

— Для тебя здесь все бесплатно, старина, — напомнил Крисп. — Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.

— Да и посижу, — обрадовался старик. — Скучно дома с рабыней.

— Здравствовать тебе, почтенный Стабий, — рядом присел Марк. — Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?

— Крисп не пожалел трав, — кивнул старик.

— Скажи, — спросил Марк. — Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.

— Да клади, — равнодушно махнул рукой Стабий. — Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.

— Сколько возьмешь? — деловито спросил Марк.

— А нисколько, — равнодушно отмахнулся Стабий. — К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.

— Может, я для тебя что-то сделать могу? — растерялся Марк.

— Море хочу увидеть, — неожиданно заявил тот. — Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.

— Сделаем, — Марк не удивился ничуть. — Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.

— Давай на майские ноны, — задумался Стабий. — Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.

— Эй! Эй! — приобнял его Марк. — Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!

— Загуляем, конечно, — усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. — Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.

* * *

Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя — все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.

К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.

А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.

Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.

— Зачем пришел? — благосклонно спросил архидьякон, щелкая новым, невиданным в Риме абаком. Вместо палочки с камнями перед ним лежал деревянный короб с железными спицами и круглыми костяшками. Считать на таком оказалось намного удобней, и господин архидиакон гонял костяшки туда-сюда, радуясь, как ребенок. Тут ведь для каждого разряда своя строка. Можно даже дроби считать. Но поскольку отец архидьякон с дробями не дружил, то четырех спиц ему хватало за глаза. Тысячи, сотни, десятки и единицы. И одна — на двадцать четыре горошинки. Для силикв.

— Угодил ты с подарком, сын мой. — спросил Целестин, оторвавшись от счетов. — Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?

— Нет, святой отец, — покачал головой Марк. — У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.

— Чего пришел? — спросил архидьякон. — По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.

— По качеству и пришел поговорить, святой отец, — поморщился Марк. — Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?

— Да-а, — поскучнел Целестин. — Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?

— Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, — склонил голову Марк. — Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.

— Как бобами? — растерялся тот. — Как они бобы есть будут?

— Можем с термополиями договориться, — ответил Марк. — Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера — один обед.

— Сложно, — поморщился Целестин. — Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.

— Ну и зачем вы их держите? — осмелился спросить Марк.

— Так других-то нет, — развел руками архидьякон. — Иди, сын мой. Я поговорю с