Горький хлеб - Дмитрий Чайка

— Да, — поморщился архидьякон. — Много мудрости при старом императоре Феодосии погибло. Непоколебим в вере был покойный государь. Всю эллинскую философию бесовским искушением считал. А в Серапеуме самые упорные язычники укрылись.

— А учителя Гипатию, как мне сказали, параболаны заживо устричными ножами на куски порезали, — прищурился Марк. — Это пять лет назад было (1).

— Не знаю об этом ничего, — пожал плечами Целестин. — Но раз она истинную веру отвергла, то справедливо муки свои приняла. И после смерти ее Геенна ждет. Нечего бабе философией заниматься. Ее дело детей рожать. Это Нечистый ее разум помутил.

— Как скажете, господин, — покорно согласился Марк. — Но, согласитесь, эти цифры куда удобнее в счете.

— Соглашусь, — кивнул Целестин. — Я уже приказал дьяконам их выучить. А ты их научишь складывать и умножать. Стыдно сказать, но такой беспорядок в делах церкви, что сердце мое болит день и ночь. Кстати, сын мой, не хочешь сан принять? Ты грамотен, толков. Годик чтецом побудешь, а потом дьяконом станешь. Я бы тебя к себе забрал. Мне помощник нужен.

— Я пекарь, святой отец, — перепугался Марк. — Хочу еще жениться, детей и внуков увидеть. Недостоин я.

— Да, — понимающе вздохнул Целестин. — Ты мирской человек. Это не грех. Иди, сын мой. Через месяц жду тебя.

— У меня просьба, святой отец, — сказал Марк. — А не может церковь… через своих людей… ну… скажем…

— Да не томи ты! — не выдержал Целестин. — В искушение гнева меня вводишь!

— Меди в Риме много, а серебра и золота мало. Зато его много на Востоке. Вот бы церковь небольшой обмен провела? Там золото с серебром, тут медь… А?

— Да ты не то святую церковь в меняльную контору хочешь превратить? — потемнел архидьякон. — Да как у тебя язык повернулся?

— Богоугодное дело, господин, — торопливо заговорил Марк. — Люди стонут от этих менял. Как время налога наступает, так за серебро вполовину больше просят. В Константинополе серебра и золота много. А много его, потому что за шелк и пряности золотом платят. Вот бы конституцию императорскую выпустить, что нельзя из Рима золото и серебро вывозить. Хотя бы на время. Пусть наше вино и масло берут. И медную монету, конечно…

— Вон ты о чем! — задумался архидьякон. — Ты хочешь, чтобы блаженнейший папа к императору с просьбой обратился… Да ты не то спятил, юноша? Ты гордыней обуян? Не по тебе такие замыслы. Сказано ведь: сапожник, суди не выше сапога.

— Плиний старший писал, святой отец, — покаянно понурился Марк. — Читал.

— Отрадно, — удивленно посмотрел на него Целестин. — Так для чего тебе сия затея?

— Масла больше продавать будем, — воодушевился Марк. — И вина. Церковные земли богаты, святой отец. А станут еще богаче. Заберете специи за свой товар, а в Риме продадите их за золото. Только это золото никуда из Италии не уйдет, господин. Его мастера получат за работу, стражники и торговый люд. Оно в кошельки людей попадет, и торговля процветать будет. И все оттого, что святая церковь о людях побеспокоилась.

— Самые богатые земли у сенаторов, — задумался архидьякон. — Кто мешает им свое вино и масло на перец менять?

— Сенаторов не так много, святой отец, — парировал Марк. — Даже если так, то пусть лучше вино продают, чем золото вывозят. Я сам слышал, как городская стража стонет. Им солью и хлебом платят вместо честной монеты. Да и у меня на Спуске многим платить нечем. Хлеб на мясо меняю, на ткани, на дрова, на зелень… Даже шлюхи хлебом берут.

— Точно не хочешь сан принять? — внимательно посмотрел на Марка Целестин. — Иди с богом, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим папой. Это дело не моей власти, и непростое оно. Рим един, хоть и о двух головах. Он на общей торговле стоит. Боюсь, как бы раздора между государями не вышло после таких затей.

Марк вышел из покоев архидьякона и прислонился к стене, с трудом уняв волнение. Сердце вот-вот из груди выскочит. Это же он только что из пяти солидов один сэкономил. Впарил-таки медь господину архидьякону.

— Теперь к отцу казначею, — улыбнулся Марк, подняв тяжеленную корзину. — Вон он обрадуется! Хотя я его знаю. Не станет считать, просто взвесит.

Уже через полчаса Марк, осчастливив церковную казну ведром меди, бодро шагал в сторону Виминала. Утро до полудня — самое напряженное время в церкви, потом легче. Богослужение закончилось, евхаристия прошла, да и отеческие беседы пресвитер тоже провел. Начинается привычная дневная суета: раздача милостыни, прием пожертвований и посещение паствы на дому. Марк сидел в комнатушке позади, рядом с дьяконом, разбирая старую одежду, мешки с зерном и кувшины.

— Вот ведь! — причитал дьякон. — Опять сюда пшеницу привезли. Ведь просил сразу к тебе. Ну что за люди непонятливые! Завтра осла пришли, Марк.

— Ага, пришлю, — кивнул тот, черкнув что-то в табличке. — Хлеба оставим, зерно тогда заберем. Масло нужно, господин дьякон? Если лишнее, выкуплю.

— А давай, — прикинул Евгений. — Тут людям нечем за жилье платить. Поможем им.

— У меня есть пустая комната, — сказал Марк. — Я туда могу на время приличную семью поселить. Денег не возьму с них.

— Тебя скоро сенаторы зарежут, — послышался сзади веселый голос пресвитера.

— За что меня резать? — пожал плечами Марк. — Я же не Юлий Цезарь.

— Ты даже хуже, — хмыкнул отец Филипп. — Ты хочешь, чтобы люди за жилье не платили. И так волна по городу идет. Инсулярии волосы на себе рвут. У них теперь требуют отхожие места и воду в доме. Как у тебя.

— Ну, пусть тоже делают, — пожал плечами Марк.

— Смотри, парень, — зыркнул из-под бровей пресвитер. — Этот дом уже один раз горел.

— Вы что-то знаете? — прикусил губу Марк.

— Я так много всего знаю, — мученическая гримаса исказила худое лицо священника, — что лучше бы и не знал. Я ведь разных людей исповедую. Поджигателей тоже.

— Вон оно что… — ахнул Марк, присев на скамью. — Вот почему у Меммиев три дома подряд сгорело. А они думают, боги