Мой брат Мохаммед Али - Фиаз Рафик

Однако героем моей любимой истории о методах Анджело является другой боксер, который тренировался тогда вместе с братом. Уверенность в себе у того парня все слабела, особенно уверенность в силе своего удара. Как известно любому боксеру, такие опасения могут стать смертельными: если ты не уверен в себе, обязательно пропустишь атаку. Так вот, однажды, перед тренировкой, Анджело ослабил крепеж груши; когда парень нанес первый удар, та сорвалась, пролетела через весь зал и шмякнулась на пол. Пораженный боец решил, что необходимая для удара взрывная сила у него есть, и уверенность вернулась. Представьте, что вам помогает такой тренер. Я чувствовал, что прогресс есть, ведь мы иногда спарринговали с братом. То он побеждал, то я. Но видно было, что Мохаммед становится лучше, быстрее, сильнее.

Конечно, роль здесь играл не только тренер. Любой спортсмен много работает, но Анджело не раз говорил, что никогда не видел боксера, который пахал бы так, как Мохаммед. А ведь Данди, не забывайте, за свою жизнь тренировал больше пятнадцати чемпионов мира. Вообще-то Анджело порой казалось, что Мохаммед даже чересчур много работает. И поэтому получает слишком много ударов на тренировках. Мы с Анджело знали, что Мохаммед позволяет своим спарринг-партнерам бить себя по голове. И даже в шлеме он поощрял эти тяжелые удары, избежать которых большинство боксеров стараются всеми силами. Мохаммед считал, что такие удары закалят его перед настоящими боями. Тогда эти мысли не звучали так безумно, как сейчас. В любом случае, брат был профессионалом на 100 % и пахал как проклятый перед каждым своим боем. А самые тяжелые из них, конечно, ожидали его впереди.

Миссия

Хотя в шестидесятые предрассудки и сегрегация процветали по всей Америке, в некоторых районах это проявлялось особенно ярко. Если в Луисвилле расизм был завуалированным, то в Майами – открытым. Например, сегрегация распространялась не только на кафе и ночные клубы, но и на пляжи. Белые отдыхали на прекрасных участках побережья с первозданно чистым песком, а темнокожим позволялось в лучшем случае купаться рядом с канализационными стоками. В то десятилетие рестораны все еще были отдельными, а официальная отмена сегрегации в школах вызвала бурное недовольство.

Вот что представлял собой Майами в 1960 году, когда туда переехал жить мой брат. Америка считалась свободной страной, но для темнокожих существовали жесткие ограничения, с которыми приходилось считаться всем, даже олимпийцам. Однако Мохаммеду никогда не мешала тренироваться мысль о том, что кто-то из соперников ставит себя выше него из-за цвета кожи, – ему было на это наплевать, – но за время жизни в Майами нам с братом не раз приходилось сталкиваться с самой неприглядной стороной общества. Стоило выделиться из массы, как кто-нибудь – открыто или за спиной – напоминал, где твое место. И я сейчас не только о простых людях: ты привлекал внимание властей, государственных институтов. Как-то раз Мохаммед сказал: «Мы, темнокожие, в безопасности, только когда сидим тихо. Стоит пошевелиться, и нас могут убить».

Брат, всегда отличавшийся уверенностью в себе, открыто презирал подобное отношение к темнокожим. Он изучил историю бокса, в особенности интересуясь судьбами темнокожих спортсменов вплоть до Джека Джонсона, который подвергался судебным преследованиям и был посажен в тюрьму по сфабрикованным обвинениям в том, что перевозил белую женщину через границы штатов с противоправными целями. Мохаммед также прекрасно знал о проблемах Джо Луиса и Джесси Оуэнса, которым большую часть жизни досаждала Налоговая служба США. Конечно, знаком брат был и с трудностями Джеки Робинсона, в чей адрес посыпались угрозы, когда он стал первым темнокожим игроком в Главной лиге бейсбола.

Джима Брауна, хорошего друга Мохаммеда, считали главным темнокожим негодяем Америки; на него повесили всевозможные фальшивые обвинения, особенно от женщин. Все просто: стоит темнокожему каким-то образом выделиться, как он тут же попадает под прицел общественного мнения. Конечно, та же участь постигла и Мохаммеда, ведь после победы на Олимпиаде интерес к нему со стороны журналистов увеличился. Говорили, что мой брат должен знать свое место, и при этом считали само собой разумеющимся, что он будет инструментом во всевозможных политических и экономических интригах белых. Мохаммед знал: если он начнет бороться с системой, то превратится в мишень. Но понимал, что станет ею в любом случае, как и всякий темнокожий американский спортсмен.

Я рассказываю об этом, чтобы объяснить, почему брата привлекло движение «Власть черным!» и особенно «Нация ислама». Говорят, что Мохаммед присоединился к этой организации благодаря Малкольму Иксу, который вдохновил брата принять мусульманство, но на самом деле все было немного иначе. Малкольм действительно оказал сильное влияние на Мохаммеда, но изначально интерес в брате пробудил один из духовных лидеров «Нации ислама» капитан Сэмюэл Икс Саксон[4]: они случайно встретились на 2-й авеню перед самым отъездом Мохаммеда на Олимпиаду в Рим, и именно он первым разъяснил брату учение «Нации». Сэмюэл Икс Саксон был капитаном мечети, в которую часто ходил брат после переезда в Майами. Познакомившись с философией «Нации ислама», Мохаммед понял, что искал нечто подобное всю жизнь. Тогда его больше интересовали не религиозные положения, а политические, но со временем это изменилось. Мы с братом вступили в «Нацию», потому что Мохаммед хотел почувствовать себя частью чего-то большого и важного, дело было не в духовных исканиях.

В любом случае наши родители, узнав о связях с этой организацией, не испытали восторга. Они были, мягко говоря, встревожены. Понять их можно, ведь папа с мамой верили, что их дети будут праведными христианами, а эта новая религия воспринималась как нечто чуждое. В юности Мохаммеду не давала покоя мысль, что расизм, который он испытывал на себе как боксер, – это несправедливо, что должен быть свет в конце туннеля. Родители учили, что Господь воздаст всем по заслугам, но нам, тогдашним подросткам, этого было мало. Брат всегда хотел докопаться до истины и постоянно спрашивал маму с папой, почему к темнокожим так ужасно относятся, почему все черное – значит плохое. Ведь даже в христианстве, в Библии, хорошее – белого цвета, а Бог Сын, как и Бог Отец, всегда изображаются белыми. Спаситель на иконах, которые мы видели с детства, показан как великодушный белый, и на небесах, похоже, нет места для верующих с другим цветом кожи. Так вот, нас это не устраивало. Брат не собирался быть каким-то там негром, уповающим на милость христиан, которые уже не раз показывали, что темнокожие