Мой брат Мохаммед Али - Фиаз Рафик

* * *

Конечно, из-за нашего вступления в «Нацию ислама» переживали не только родители. Эту организацию ненавидело большинство американцев, а к любому человеку, с ней связанному, относились с подозрением. «Нации» сторонились даже многие темнокожие. Скажу начистоту: сначала о нашем решении принять ислам никто не знал, потому что мы с Мохаммедом собирались держать его в тайне, дожидаясь, пока не придет нужный момент. Хотели рассказать об этом чуть позже, а пока приходилось быть предельно осторожными: и с белыми журналистами, которые постоянно совали нос в наши дела, и с некоторыми болтливыми людьми из окружения. Мы с братом не сомневались: если о нашем членстве в «Нации» станет известно, руководящие органы бокса, общественное мнение и даже правительство США могут помешать Мохаммеду воплотить мечту – стать чемпионом мира. Поэтому решили хранить все в тайне до того момента, как заветный титул окажется у брата в руках. Как повторял Мохаммед, «будьте мудры, как змии, и просты, как голуби»[5].

Однако, несмотря на скрытность, некоторые знакомые начали догадываться о наших связях с «Черными мусульманами». К тому времени Мохаммед одержал рекордные 19 побед в 19 поединках, 15 из которых – нокаутами, и ему представился шанс сразиться с тяжеловесом Сонни Листоном, действующим чемпионом мира. Брат знал, насколько важен этот бой для его карьеры. Как-то раз, месяца за три до того поединка, в Рождество, мы с Мохаммедом сидели дома у Анджело, а его семья проводила время на заднем дворе. Тогда дружба белых с темнокожими была редкостью, да и брат еще не стал звездой, поэтому о каждом нашем визите судачили соседи: темнокожие юноши приходят в гости к Данди, ничего себе! Позже, когда Мохаммед прославился, соседи сами спешили зайти, чтобы его поприветствовать; а тогда, видя, как два темнокожих парня стучат в дверь дома в квартале для белых, они не могли поверить своим глазам.

Так вот, в тот день, когда мы пришли к Анджело, его дети распаковывали подарки. Мохаммед скучал по родителям, оставшимся в родном Луисвилле, и Данди стали для нас почти второй семьей. Брат особенно любил играть с Джимми, младшим сыном Анджело, и они проводили много времени вместе. Сначала мы просто обедали и отдыхали, наслаждаясь семейным уютом, но потом Джимми распаковал свой подарок – переносную рацию, и молчавший до этого Мохаммед с радостью согласился поиграть. Малыш Джимми принялся бегать по дому, крича в рацию: «Кассиус! Кассиус! Ты где?» А Мохаммед ответил: «Тут нет никакого Кассиуса, на связи Мохаммед Али». Озадаченный мальчик завопил: «Я не знаю, кто такой Мохаммед Али!» Брат не боялся называть свое новое имя в семье Данди, потому что Анджело знал о членстве Мохаммеда в «Нации ислама», хотя обычно и не вмешивался в политические взгляды ученика. Данди был одним из немногих, кому брат доверял. В целом, как я уже говорил, Мохаммед старался держать все в тайне из опасений, что бой отменят, как только пронюхают о вступлении спортсмена в столь ненавидимую обществом религиозную организацию. Это могло поставить крест на надеждах Мохаммеда стать чемпионом мира, а Анджело больше всего на свете хотел, чтобы брат получил титул.

Мало кто знает, что сначала брату дали имя Кассиус Икс – именно так назвал его Элайджа Мухаммад. Потом имя изменили на «Мохаммед Али», как раз вовремя, чтобы брат смог объявить об этом сразу после победы над Листоном. Нам сказали, что «Мохаммед» означает «быть достойным похвалы», а «Али» – «высший». О новом имени мы узнали по телефону, а потом пришли домой к Элайдже Мухаммаду. Духовный наставник объяснил, что́ значит имя брата. Меня же тогда назвали Рахманом Али, то есть «милосердным».

Вступив в «Нацию ислама», мы также стали учениками лидера, почтенного Элайджи Мухаммада, который в дальнейшем оказал серьезное влияние на брата. Почти сразу мне показалось, что идеи «Нации» подходят Мохаммеду больше, чем все изученное раньше. Окунувшись в глубинную философию «Нации», брат получил возможность направить свои чувства на то, что – он понимал – станет важным в его жизни.

Членство в этой организации изменило жизнь брата и в других областях. Став частью «Нации», он не только много общался с Элайджей Мухаммадом, но и попал под обаяние одного из девяти детей наставника. Джабир Герберт Мухаммад был праведным мусульманином и к тому же бизнесменом: управлял фотостудией на 79-й улице в Чикаго, а также официальной газетой «Нации» под названием «Мухаммад говорит». Брат познакомился с ним вскоре после боя с Листоном и поинтересовался, не против ли Элайджа, если его сын станет менеджером. Элайджа согласился сразу, и это стало началом длительного сотрудничества, от которого сам Герберт выиграл не меньше, чем «Нация». В то время десятилетний контракт Мохаммеда с «Луисвиллской группой» все еще действовал, поэтому Герберт смог взять карьеру брата под свой полный контроль только в 1966 году, но и до этого не упускал ни единой возможности усилить свое влияние. Однако мы с Мохаммедом тогда воспринимали это как должное: были уверены, что наше сотрудничество основано на взаимном уважении и абсолютном доверии.

Самого Элайджу спорт не интересовал совсем – его единственной, главной целью было улучшить положение темнокожих в белой Америке. Для этого он с радостью использовал самые разнообразные механизмы, и харизматичный, известный боксер, не боящийся высказывать свои мысли, конечно, очень ему пригодился. Так что, в определенном смысле, Элайджа эксплуатировал Мохаммеда, но эта эксплуатация, можно сказать, была взаимной. Мохаммед быстро наладил личные и рабочие отношения с Гербертом, через которого мы получили возможность тесно общаться с лидером «Нации ислама».

* * *

Несмотря на вступление в новую организацию и возросшую роль религии в жизни брата, он продолжал все так же упорно тренироваться для достижения своей цели – титула чемпиона мира в тяжелом весе. Но он находил время и для друзей. Поединок с Листоном был назначен на 25 февраля 1964 года; накануне мы с Мохаммедом навещали десятилетнего Джимми: из-за удаления грыжи мальчик лежал в больнице и не мог прийти на бой. С пяти лет сын Анджело ходил на все поединки брата и теперь, конечно же, очень расстроился. В больнице произошел один интересный эпизод: в палате для белых не было мест, и Джимми спросили, не будет ли он против, если его положат с темнокожими. «Почему я должен быть против?» – удивился мальчик. «Ну, потому что там лежат негры», – ответил доктор. Джимми, разумеется, не возражал, и оказался единственным белым в палате. И вот однажды он разговорился с темнокожим