Мой брат Мохаммед Али - Фиаз Рафик

Единственный раз за весь бой брат испытывал трудности, когда команда Сонни прибегла к грязному трюку, чем-то намазав его перчатки: в результате Мохаммед какое-то время почти ничего не видел, и это чуть не стоило ему победы. Я сразу понял: что-то не так, и мозг заработал с бешеной скоростью. Прежде всего, мне, конечно, стало страшно за брата: если бы я почувствовал угрозу его здоровью, то в ту же секунду утащил бы Мохаммеда с ринга. Но мы понимали, что это, вероятно, единственный шанс брата стать чемпионом мира, что проиграй он сейчас, и больше Листон не согласится с ним биться. Замешательство, накал страстей, гул зрителей, которые решили, что Сонни вот-вот перевернет ход боя, меня просто оглушили.

В тот момент в опасном положении находился не только Мохаммед, но и Анджело. Члены «Нации ислама» – секунданты брата – сразу же насторожились: они решили, что здесь каким-то образом замешан тренер – вдруг он совсем не так верен Мохаммеду, как все думали? Но Анджело доказал им свою честность. Он по опыту знал, какие трюки использует Листон, и просто промыл брату глаза.

«Не смей сдаваться!» – прорычал Данди, отправляя Мохаммеда на раунд, который оказался финальным. Некоторые тренеры советуют боксерам наносить определенные удары и ждут, что те в точности выполнят их указания, но Анджело всегда предоставлял Мохаммеду свободу: брат вел бой самостоятельно, используя приобретенное за годы тренировок мастерство. Коньком Данди были как раз кризисные ситуации: возможно, именно его хладнокровие и невозмутимость позволили Мохаммеду избежать поражения. Анджело понимал, что у его лучшего ученика есть шанс стать чемпионом мира. К тому времени они стали относиться друг к другу, как отец и сын. Я был уверен, Данди не предаст своего лучшего воспитанника. Ни за что.

После грязного трюка Листона мы с членами «Нации» начали вдвойне внимательнее следить за другими возможными хитростями. Конечно, я был личным телохранителем Мохаммеда и всегда находился рядом с братом. Еще до поединка, пока мы были в раздевалке, мне посоветовали не сводить глаз с бутылок с водой – вдруг кто-нибудь зайдет и что-нибудь в них насыплет. Если бутылки хотя бы на несколько минут оказывались вне моего поля зрения, я должен был налить в них чистую воду из опасений, что туда успели подмешать какую-нибудь дрянь. Рисковать было нельзя. Мы не сомневались: если победителя будут определять судейским решением, вмешается мафия. Вот таким тогда был бокс.

Мохаммеду промыли глаза, и Листон признал поражение в шестом раунде, а вот за пределами ринга атмосфера все накалялась. Как я узнал потом, после поединка гангстеры подошли к Герберту и сказали: «Если не согласишься работать на нас, мы придем к тебе с 20 громилами». Герберт никак не отреагировал, но, говорят, уже в следующем бою брата среди зрителей было две тысячи членов «Нации». Однако угрозы обеих сторон оставались только словесными.

Тогда же я с удивлением узнал, что на 100 % брат не уверен даже в Анджело. Как-то раз через несколько дней после поединка с Листоном мы сидели дома у доктора Ферди Пачеко, и откровенные слова Мохаммеда всех поразили. Он прямо сказал, что во время того боя не доверял никому – ни Анджело, ни Ферди, ни кому-либо еще. Кто-то просто не поверил своим ушам, а кто-то его понял. В любом случае, Мохаммед сомневался во всех своих секундантах. «Я доверял только брату и капитану Сэму», – сказал он всем присутствовавшим. Хотя к тому времени у нас были отличные отношения с Анджело, зернышки сомнений у брата оставались. Мохаммед считал, что неважно, насколько близко он дружит с каким-нибудь белым, – всегда есть шанс, что его предадут.

Тот бой вызвал широкий общественный резонанс. В определенном смысле благодаря победе Мохаммеда над Листоном организованная преступность перестала так значительно влиять на бокс. Ведь Сонни, пусть и не по доброй воле, приносил мафии наибольшие доходы: ему принадлежал самый ценный титул, который можно было монетизировать. Вместе с проигранным титулом позиции потеряли и гангстеры. Окончательно это обозначилось, когда в матче-реванше, состоявшемся 25 мая 1965 года, Мохаммед снова победил Листона. Мне кажутся просто смешными предположения о том, что Сонни поддавался. Очевидно, мафия рассчитывала, что Листон вернет себе титул. От этого зависело, продолжат ли они контролировать бокс и получать от него огромные деньги. В том поединке на карте стояли жизнь и деньги Листона, ведь для мафии он представлял ценность, только пока дрался и выигрывал. Мне кажется, после второй победы Мохаммеда в титульном бое гангстеры еще немного сдали позиции: они даже звали Анджело и Криса в свои ряды, но братья Данди, конечно, отказались. Однако выдохнуть никто не успел, потому что произошло событие, взволновавшее Америку.

* * *

Все случилось шестого марта, меньше чем через две недели после того, как брат завоевал титул чемпиона мира: Элайджа Мухаммад объявил, что теперь боксера зовут Мохаммед Али. Брату и до боя приходилось отвечать на вопросы о «Нации», но теперь начался настоящий дурдом: репортеры названивали беспрестанно, называя Мохаммеда сектантом и ставя под сомнение законность организации. Критики мы все, конечно, ждали, но обрушившееся на нас количество негатива было просто невероятным. Многие темнокожие тоже считали, что, вступив в «Нацию», Мохаммед совершил огромную ошибку, ужасную ошибку, как для своей карьеры, так и для роли представителя темнокожего сообщества. Одновременно на нас посыпались угрозы расправы, словно каждый, у кого был карандаш и бумага, считал своим долгом напомнить брату, что ему это с рук не сойдет. Мохаммеду обещали закидать дом бутылками с зажигательной смесью, обстрелять машину или просто убить. Еще больше ненависти вылилось на Анджело и его семью за сотрудничество с Али. Мы знали, любой человек в окружении Мохаммеда стал мишенью для самых криминальных элементов Америки.

Мне, как брату, было за него страшно. Тогда я превратился в настоящего телохранителя и не выпускал его из виду: делал все, что было в моих силах, – в буквальном смысле не сводил с него глаз, проверял, не отравили ли его еду… Стал ли я из-за этого немного параноиком? Конечно. Злило ли это меня? Еще как.

Давайте скажем честно: любому известному темнокожему в Америке когда-нибудь угрожали смертью. Без разницы, кто ты – боксер, репортер, который не боится высказаться прямо, или президент США. Темнокожий обязательно привлечет внимание озлобленных дегенератов, которые не знают, что такое политкорректность. За пять лет с 1967 года, когда профессор Гарри Эдвардс предложил Олимпийский проект за права человека, он получил 300 (!) угроз расправы. Просто для нас, для тех, кто