Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

самый, из великой тройки Михайлов – Петров – Харламов, и Валентин Лукич Сыч, опытный советский спортивный чиновник. 8 апреля 1994-го Сыч все-таки свергнет Петрова и станет новым президентом Федерации хоккея, Отари Квантришвили к этому дню уже будет мертв. Тремя днями раньше его – лидера партии «Спортивная Россия» и тбилисской ОПГ – застрелит киллер. Самого Сыча расстреляют из автомата тремя годами позже, и снова в апреле, на новом витке борьбы за хоккей.

Второй сюжет для программы «Политбюро» (он выйдет 30 апреля) корреспондент Уткин тоже сделает на «спортивную» тему, на опасном стыке с политикой и криминалом. Всесильный Коржаков, начальник службы безопасности первого Президента России, решил отобрать бывшую дачу генсека Брежнева в Кисловодске у Аль Халиди, владельца первого в России частного футбольного клуба «Асмарал» (Москва). И, конечно, отберет.

Октябрь 1993. Опущенный «Взгляд»

В ночь с 3 на 4 октября популярных журналистов-взглядовцев, героев перестройки, выпустили в специальный эфир, ожидая, что они поддержат президента Ельцина в его борьбе с Верховным советом. 5 октября, когда все было кончено, Белый дом расстрелян, а мятежные лидеры во главе с вице-президентом Руцким арестованы, газета «Известия» опубликовала заметку «Стыдно, господа! Что за "Вид" вы показали!», осуждавшую Александра Любимова и Александра Политковского, которые, вместо того чтобы призвать москвичей защитить демократию от «фашизма» и «красно-коричневой чумы», отправили их спать: «Их коллеги в это время отбивались от банд в "Останкино". Гибли люди. Столица, да и вся Россия не спали, каждый окончательно определял для себя позицию и судьбу».

В итоге все программы телекомпании ВИД были закрыты. Василий Уткин остался без работы.

Первая заметка Василия Уткина о футболе вышла под «достоевским» псевдонимом Николай Красоткин. 2 июля 1993 г.

Первые публикации 21-летнего корреспондента телекомпании ВИД Василия Уткина появились в «Новой газете». 10 сентября 1993 г.

Рюмка вторая

Василий Уткин

Не то чтобы я выбирал специально подобные моменты из отечественной истории, но уж так получается. Осенью 93-го я был начинающим, но уже вполне самостоятельным журналистом «Взгляда». Главным репортерским проектом «Взгляда», который тогда уже был не самостоятельной передачей, а компанией-производителем, была программа «Политбюро», в которой я, собственно, репортерству и учился. Формат ее был таков, что в каждом выпуске был один большой материал, по жанру – расследование чаще всего, иногда – репортаж (например, из горячей точки – тогда, хоть чеченские войны еще и не шли, их хватало); изредка – портрет. Это создавало для меня определенную проблему, потому что сразу с большой темой дебютировать сложнее; ну, ничего – к моменту, когда и мне доверили снять что-то развернутое, я успел научиться практически всем смежным телепрофессиям, потому что нужно было всем и во всем помогать. Позднее это очень помогло.

Пятничное «Политбюро» была программа репортерская (ведущий Политковский, собственно, почти и не принимал в ней участия, что подтверждено последующим его уходом с экрана и воскресением сравнительно недавно уже в качестве «подбитого летчика»), а студийной передачей был субботний «Красный квадрат».

Отношение наше к происходящему в политике было типично журналистским: жестко ироничным, довольно циничным – ну, вы понимаете. И поэтому указ президента Ельцина о роспуске парламента как-то не отложился сам по себе – у нас даже аврала серьезного в связи с ним не было. Впрочем, чего авралить – коллектив был небольшой, достаточно было нескольких звонков, чтобы все обсудить. Было назначено круглосуточное дежурство репортера с камерой у нас на базе – располагался «Взгляд» на Ильинке, до любого места пешком можно было добежать в случае чего. Соседним зданием, кстати, был Конституционный суд. Ну, и еще мы между собой объявили сухой закон – не то чтобы мы квасили, но сами понимаете – молодой мужской коллектив…

В мое дежурство решил я как-то на бессобытье пойти в Белый дом. Он тогда еще даже не был блокирован, пройти в него было легко. Это была ночь на среду, в пятницу выходило «Политбюро», сюжет в передачу должен был приобретать реальные очертания. Мы посоветовались с Андреем Калитиным, нашим руководителем, и решили, что надо сделать интервью с каким-нибудь вожаком оппозиции. Я, естественно, нацелился на максимальный результат. Внутрь мы попали с оператором Игорьком Михайловым очень даже легко, а дальше оппозиционеры ходили косяками. В тот вечер на постоянно работающем съезде нардепов должен был выступать Руцкой; собственно, тогда это казалось ключевым эпизодом, и, готовясь к съемке, мы ждали не только возможности интервью, но и, чем черт не шутит, каких-то решительных действий снаружи. Штурма там. Отключения электричества (ничего не последовало).

Мы с Михайловым потихоньку дрейфовали в сторону кабинета Руцкого. В БД, кто не знает, самые главные кабинеты располагаются в специальных таких коридорах, и вот у двери этого коридора мы и расположились. К нам вышли, спросили, чего мы хотим и кто такие. Мы представились и объяснились. Нам было сказано, что президент Руцкой (не больше и не меньше) сейчас готовит выступление, а вот после – вполне возможно. «Тем лучше, – подытожил я, – у нас будет первое интервью президента Руцкого». В глазах помощника мятежного генерала появился торжествующий блеск.

Сидим в креслах, ждем. По внутреннему радио идет трансляция съезда. Что-то я смотрю – Михайлов у меня бледный какой-то. И сидит как-то беспомощно. «Чего-то я неважно себя чувствую», – говорит. Я ему руку на лоб, но и без того видно – человек температурит. Что делать-то? Время все позднее, мобильных телефонов еще толком нет ни у кого, искать замену – так непонятно не только где ее искать, но и откуда позвонить. Михайлов мужественно говорит, что все в порядке, только пить все время просит. Мы ждем.

Топот за дверью, непонятный гул – дверь нашего коридора распахивается, и в плотном топочущем окружении охраны из коридора появляется Руцкой. Помню, он производил впечатления страшно возбужденного человека, он словно пританцовывал на месте; а охрана, человек восемь с ним было, не меньше, пока ехал лифт, сконцентрировалась на нас, единственных посторонних в зальце с лифтами; один охранник не спускал глаз с меня, а другой – с дремлющего Игорька. Меня последнее страшно позабавило.

Что-то он там съезду сказал, вернулся нескоро, на обратном пути подошел поздороваться (охрана сменила гнев на милость) и снова скрылся в коридоре, откуда нам вскорости выехали несколько бутербродов (а что, ждали мы уже часа четыре). Под утро нас запустили к Руцкому. Михайлов тащил камеру, я – сумку с принадлежностями, штатив и Михайлова. «Игорь, – прошу его, – просто в фокусе сними, а там будь что будет». – «Не так все просто, – отвечает. – Но соберусь, не ссы».

Долго ли, коротко ли – подготовились к съемке, поговорили – о чем, сейчас уже неважно. Пока выставляли камеру, мы с Александром Владимирычем терли за жизнь, и он, достав из кармана неясное устройство – что-то вроде кошелька с двумя антеннами, – водил этим кошельком, потрясая этими антеннами, вдоль огромного окна, кивал на него и говорил мне только: видишь? Видишь? Кошелек не