Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

жизнь пап <…>, кардинал Пьер д’Айи прогремел им в ответ: „Только сам черт может еще спасти католическую церковь, а вы требуете ангелов!“ Так и французская буржуазия кричала после государственного переворота: только глава Общества 10 декабря может еще спасти буржуазное общество! Только воровство может еще спасти собственность, клятвопреступление – религию, незаконнорожденность – семью, беспорядок – порядок». Ibid. S. 124 [1558].

[J 74, 2]

«Можно получить наглядное представление об этом высшем слое Общества 10 декабря, если принять во внимание, что Верон-Кревель [1559] – блюститель его нравов, а Гранье де Кассаньяк [1560] – его мыслитель». Ibid. S. 127 [1561].

[J 74, 3]

«Колдовская мостовая, вознесенная крепостью» [1562] из черновика «Эпилога» помечает границу, до которой доходит поэзия Бодлера в непосредственном освоении социальных тем. Поэт не распространяется о руках, которые ворочали этими булыжниками. В «Вине тряпичников» он смог перешагнуть через эту границу.

[J 74, 4]

Версия концовки «Вина тряпичников» 1854 года: «Бог некогда одарил их сладким сном, / Потом вино добавил, святого сына Солнца» [1563].

Мотив противостояния Бога и человека появляется только в 1857 году [1564].

[J 74a, 1]

В последней (XVIII) главе «Салона 1846 года» («О героизме современной жизни») характерным образом в качестве «особенной страсти» – а именно как единственно важная из всех упомянутых страстей – предстает самоубийство. Оно представляет собой великое завоевание модерна в области страстей: «Если оставить Геракла на горе Эта, Катона Утического и Клеопатру <…>, то какие самоубийства вы видите на старинных холстах?» Charles Baudelaire. Œuvres. II. Р. 133–134 [1565]. Таким образом, самоубийство является квинтэссенцией модерна.

[J 74a, 2]

В XVIII главе «Салона 1846 года» Бодлер говорит «о похоронном и конвульсивном фраке, который мы носим все» (p. 136); ранее об этой «унылой ливрее-униформе»: «Разве эти гримасничающие складки, обивающиеся словно змеи вокруг омертвевшей плоти, не обладают таинственной грацией?» [1566]

[J 74a, 3]

Ницше о зиме 1882–1883 годов, проведенной в бухте Рапалло: «Утром я поднимался в южном направлении по чудесной дороге к Дзоальи, мимо пиний, глядя на бескрайнюю панораму моря; после полудня <…> я обходил всю бухту <…> до Портофино. Эти места и этот ландшафт сделались еще ближе моему сердцу благодаря той любви, которую испытывал к ним кайзер Фридрих III <…>. На обеих этих дорогах пришел мне в голову весь первый „Заратустра“, и прежде всего сам Заратустра как тип: точнее, он снизошел на меня» [1567]. Friedrich Nietzsche. Also sprach Zarathustra. S. XX–XXI [1568]. Это место следует сравнить с описанием Замка дю Таро [1569].

[J 74a, 4]

Ницше отрекается от своей «полуденной философии» – учения о вечном возвращении – в пользу более ранних этапов своей мысли, философии утренней зари. Он тоже знает о «распорядке времени» и его крупных периодах. Возникает резонный вопрос, было ли такое восприятие времени элементом югендстиля. Если это так, то начинаешь лучше понимать, что югендстиль создал в лице Ибсена величайшего мастера драмы.

[J 74a, 5]

Чем теснее работа сближается с проституцией, тем заманчивее называть проституцию работой – что и происходило издавна в арго уличных девок. Указанное сближение шло семимильными шагами по мере роста безработицы; девиз keep smiling на рынке труда подражает поведению проститутки, соблазняющей клиента на рынке любви.

[J 75, 1]

Определение рабочего процесса через отношение к природе обусловлено его социальным характером. Если бы сам человек действительно не эксплуатировался, можно было бы обойтись без лживых разговоров об эксплуатации природы. Природа лишь упрочивает иллюзию «стоимости», которой наделяется сырье исключительно благодаря такой системе производства, которая основана на эксплуатации человеческого труда. Если этот процесс прекратится, труд, в свою очередь, утратит характер эксплуатации природы человеком. Он будет протекать по типу детской игры, которая лежит в основе travail passionné [1570] гармонийцев Фурье. Выдвижение игры в качестве модели труда, который больше не эксплуатируется, – одна из величайших заслуг Фурье. Такой труд, вдохновленный игрой, не является производством стоимости – он направлен на совершенствование природы. И для самой природы утопия Фурье тоже предлагает модель, фактически реализованную в детских играх. Это образ Земли, все уголки которой превратились в постоялые дворы. Вследствие этого раскрывается двойной смысл слова: все ландшафты обработаны человеком, сделаны полезными и красивыми; но все они открыты для всех, как придорожный трактир. Возделанная таким образом земля, возможно, перестала бы быть частью «…мира, где действие грезе не сестра» [1571]. На этой земле действие и мечта стали бы сестрами.

[J 75, 2]

Мода всякий раз запечатлевает актуальный образец вчувствования [Einfühlung].

[J 75, 3]

Преображение труда в игру предполагает наличие высокоразвитых производительных сил, таких, которые стали доступны человечеству лишь сегодня и задействуются как раз вопреки их возможностям: а именно в серьезных, критических ситуациях. Тем не менее даже во времена неразвитых производительных сил убийственная идея эксплуатации природы, господствующая с XIX века, отнюдь не находила сторонников. Ей определенно не было места в мире, в котором преобладающим образом природы был образ дарующей матери, как это показал Бахофен на примере матриархальных обществ. Этот образ, воплощенный в фигуре матери, пережил все превратности истории. Но, само собой разумеется, он блекнет в эпохи, когда многие матери даже по отношению к сыну становятся агентами класса, который ставит его жизнь на карту ради коммерческих интересов. Есть немало оснований полагать, что второе замужество матери не стало для Бодлера более приемлемым оттого, что ее выбор пал на генерала [1572]. Этот брак, вероятно, повлиял на становление его сексуального влечения. В том, что его идеалом стала проститутка, данное стечение обстоятельств сыграло свою роль. Однако та по своей сути является воплощением природы, ставшей товаром. Природа даже усиливает ее ослепляющую силу, потому что в сделку с ней вступает вожделение, как всегда фиктивное, призванное лживо соответствовать вожделению ее партнера. Иными словами, в этой торговле сама способность к наслаждению фигурирует в качестве стоимости – как объект эксплуатации и с ее стороны, и со стороны партнера. Однако, с другой стороны, здесь обнаруживается искаженный, более чем в натуральную величину, образ услужливости, которая всякому угодит и никого не разочарует. Отрешенное, несколько абстрактное сладострастие барочного поэта Лоэнштейна запечатлелось в чувстве, схожем с бодлеровским: «Красавица, о да, что тысячей красот защищена / Она что непотребный стол, который вас всегда насытит / Она что недоступный ключ, где бьет всегда вода / Да, млеко сладкое любви / Хотя по сотне рукавов / Мед приторный течет» [1573] (Daniel Caspars von Lohenstein. Agrippina. S. 33 [1574]). Потусторонность выбора, встающего между матерью и ребенком, и посюсторонность выбора между проституткой и ее партнером сходятся в одной точке. Эта точка и характеризует тип влечения Бодлера (ср. [Х 2, 1]: Маркс о проституции).

[J 75a]

Стихи Гёте в «Блаженном томлении»: «Любая даль тебе по силам, / Прилетаешь, завороженный» [1575]) – описывают переживание ауры. Даль в глазах возлюбленной, которая влечет влюбленного, – это мечта о лучшей природе. Распад ауры и оскудение фантазии о лучшей природе, вызванное оборонительной позицией в классовой борьбе, суть одно. Таким образом, распад ауры и утрата потенции в конечном счете взаимосвязаны.

[J 76, 1]

Формулировка в трактате «К вечности – через звезды»: «Это всегда новое старое и всегда старое новое» [1576] – соответствует самому суровому опыту «сплина», описанному Бодлером.

[J 76, 2]

Формулировку в трактате «К вечности – через звезды»: «Число наших