Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 78, 3]

В эпоху барокко подробнейшим образом разрабатывается прежде случайная часть аллегории – эмблема. Если средневековое происхождение аллегории еще предстоит выяснить историку-материалисту, то ключ к пониманию ее барочной формы можно найти у самого Маркса. В «Капитале» говорится (Hamburg, 1922, I, p. 344): «Комбинированная рабочая машина <…> тем совершеннее, чем непрерывнее весь выполняемый ею процесс, т. е. чем с меньшими перерывами сырой материал переходит от первой до последней фазы процесса, следовательно, чем в большей мере перемещается он от одной фазы производства к другой не рукой человека, а самим механизмом. Поэтому, если в мануфактуре изолирование отдельных процессов является принципом, вытекающим из самого разделения труда, то, напротив, в развитой фабрике господствует принцип непрерывности отдельных процессов» [1588]. Здесь, вероятно, и заключается отгадка барочного метода наделения смыслами фрагментов, частей, на которые не распадались ни целое, ни процесс его производства. Барочные эмблемы можно воспринимать как полуфабрикаты, которые из стадий производственного процесса стали памятниками процессу разрушения. «Прерывание», которое, согласно Марксу, характеризует отдельные стадии этого трудового процесса, могло растянуться на необозримо долгое время в эпоху Тридцатилетней войны, которая то тут, то там приводила производство к остановке. Однако подлинный триумф барочной эмблематики, важнейшим декоративным элементом которой является череп, заключался в том, что в этот процесс был включен сам человек. Череп барочной аллегории – это полуфабрикат процесса Cвященной истории, который прерывается Сатаной в той мере, в какой ему дано.

[J 78, 4]

Экономический крах Бодлера был результатом донкихотствующей борьбы с обстоятельствами, определявшими потребление в его время. Отдельный потребитель, который для ремесленника является заказчиком, на рынке выступает в качестве покупателя. Там он вносит свою лепту в избавление собственника от запаса товаров, на производство которых его личные пожелания никак не влияют. Бодлер не только хотел подчеркнуть эти личные пожелания в своей одежде – из всех отраслей промышленности швейное производство раньше всех оказалось вынуждено считаться с индивидуальным потребителем как с клиентом, – он распространил их на мебель и другие предметы своего повседневного обихода. Таким образом, он попал в зависимость от недобросовестного антиквара, который покупал для него старинную мебель и картины, некоторые из которых, как выяснилось позже, были поддельными. Долги, в которые он влез из-за этих сделок, обременяли его до конца жизни.

[J 78a, 1]

Наконец, образ застывшей тревоги, представленный аллегорией, является историческим. Он показывает внезапно застывшие в своем противостоянии, окаменевшие посреди невыносимой борьбы силы античности и христианства. В своем стихотворении, посвященном больной музе, Бодлер в совершенных стихах, не раскрывающих призрачной природы его желания, запечатлел в качестве идеального образа здоровой музы именно то, что является формулой ее смятения: Он хотел бы, «чтоб в жилах кровь твоя текла волной ритмичной, / Как череда слогов в поэзии античной» [1589].

[J 78a, 2]

У Бодлера, несмотря на новую и оригинальную манеру, в которой фигурирует аллегория в его поэзии, изначальный средневековый слой явно проступает из-под барочного. Он сохраняется в той самой форме, которую Бозольд назвал «воскрешением античных богов в средневековом гуманизме» [1590]. Аллегория является вполне жизнеспособной формой этого воскрешения.

[J 79, 1]

В тот момент, когда производственный процесс отчуждается от людей, перед ними открывается склад – в виде универмагов.

[J 79, 2]

К теории дендизма. Пошив готового платья – последняя отрасль, где к клиенту по-прежнему подходят индивидуально. История 12 фраков. Роль заказчика становится всё более героической.

[J 79, 3]

В той мере, в какой фланёр выставляет себя на рынке, его фланирование воспроизводит колебания товара. Гранвиль неоднократно запечатлевал на своих рисунках приключения прогуливающегося товара.

[J 79, 4]

К строчке «развратники, разбитые трудами» [1591]. У сенсимонистов промышленный труд предстает в свете полового акта; идея радости от труда зарождается в образе похоти. Два десятилетия спустя отношения полностью изменились: сам сексуальный акт пребывает под знаком безутешности, которая придавливает промышленного рабочего к земле.

[J 79, 5]

Было бы ошибкой считать опыт, заключенный в «Соответствиях», простым подобием некоторых экспериментов, которые проводились с синестезией (цветовой слух или звуковое зрение) в психологических лабораториях. В случае с Бодлером речь идет не столько о знакомых реакциях, из которых прекраснодушная или снобистская художественная критика наделала так много шума, сколько о медиуме, в котором эти реакции возникают. Этот медиум – память, и она была у него необычайно вместительной. Корреспондирующие чувственные данные перекликаются в ней; они чреваты воспоминаниями, которые наплывают так плотно, что кажутся пришедшими не из этой жизни, а из незапамятного «предсуществования» [1592]. На эту жизнь намекают «близкие взгляды» [1593], с которыми такие переживания взирают на человека.

[J 79, 6]

От мыслителя мечтателя отличает то, что последний размышляет не только над предметом, но и над своими чувствами о предмете. Казус мечтателя – это казус человека, который уже знает решение великой проблемы, но забыл его. И теперь он размышляет не о предмете, а о своих былых размышлениях о нем. Таким образом, мышление мечтателя осенено памятью. Мечтатель и аллегорист сделаны из одного теста.

[J 79a, 1]

«Если <…> парламентская партия порядка, <…> уничтожая собственной рукой в борьбе с другими общественными классами все условия своего собственного режима, парламентарного режима, <…> то внепарламентская масса буржуазии <…> зверским обращением с собственной прессой вызывала Бонапарта на подавление, на уничтожение ее говорящей и пишущей части, ее политиков и литераторов, <…> – и всё это для того, чтобы она могла спокойно заниматься своими частными делами под покровительством сильного и неограниченного правительства» [1594]. Karl Marx. Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte. S. 100 [1595].

[J 79a, 2]

Бодлер в литературном производстве своего времени так же стоит особняком, как Бланки – в конспиративном.

[J 79a, 3]

С ростом числа витрин, и особенно магазинов модных новинок, физиономия товара проступала всё более резко. Конечно, Бодлер, несмотря на свою восприимчивость, никогда бы не зарегистрировал это событие, если бы оно не коснулось его, как магнит, не задело «металл богатый нашей воли» [1596], рудные залежи его воображения. Модель его фантазии, аллегория, действительно идеально соответствовала товарному фетишу.

[J 79a, 4]

Жест современного героя: он списан с тряпичника: его «неровная походка», неизбежная изоляция, в которой он ведет свои дела, интерес, который он проявляет к мусору и отходам большого города (ср.: Baudelaire. De l’héroïsme de la vie moderne. Р. 135. «Зрелище жизни…») [1597].

[J 79a, 5]

Вскрытие механических представлений об организме – навязчивая тенденция садиста. Можно сказать, что садист стремится подменить человеческий организм образом машины. Де Сад – дитя эпохи, которая восхищалась автоматами. А идея «человека-машины» Ламетри вызвала к жизни гильотину, которая стала рудиментарной проверкой его истин. В своих кровожадных фантазиях бодлеровский авторитет в сфере государственной власти, де Местр, является близким родственником маркиза де Сада.

[J 80, 1]

Память мечтателя хранит беспорядочную массу мертвого знания. Человеческое знание для нее фрагментарно в буквальном смысле слова: оно предстает грудой произвольно нарезанных частей, складывающихся в пазл-головоломку. Эпоха, не склонная к мечтательности, тем не менее уловила жест задумчивости в пазле. Это, собственно, жест аллегориста. Аллегорист выхватывает то один, то другой кусок из мешанины имеющихся у него знаний, сравнивает его с другим и пытается понять, подходят ли они друг другу: этот смысл к той картинке или эта картинка к тому смыслу. Результат предсказать невозможно, поскольку между тем и другим нет естественной связи. Но точно так же обстоит дело с товаром и ценой. «Метафизические тонкости» [1598], в которые он вдается, по Марксу, – это прежде всего тонкости ценообразования. Как именно товар придет