Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

ясно давал понять, что его манифест написан «с точки зрения мужчины-гея» и что было бы «высокомерно» пытаться говорить за других. «Сейчас, – подчеркивал он, – огромную часть нашей работы мы должны выполнять сами – заниматься самообразованием, отражать нападения и выстраивать свободную территорию. То есть, по сути, мы должны исходить из гомо/гетеросексуального видения мира, пока не будет покончено с угнетением геев». Геи сосредоточатся на борьбе, в которой они разбираются лучше всего – по крайней мере, в краткосрочной перспективе34.

Женщины из «Коллектива реки Комбахи» во многом были согласны с таким подходом. Одна из многочисленных групп темнокожих феминисток, возникших в конце 1960-х – начале 1970-х годов, «Комбахи», действовала в Бостоне с 1973 по 1980 год и была, по собственному определению, «черной лесбийской, социалистической и феминистской организацией». Группа получила свое название в честь известного эпизода Гражданской войны, когда отряд темнокожих солдат Союза под предводительством Гарриет Табмен освободил более 700 рабов на Комбахи-Ферри, штат Южная Каролина, 2 июня 1863 года55.

Женщины из «Коллектива» брали пример с Табмен как образца волевой женщины-лидера. И хотя они признавали родство и солидарность с другими угнетенными группами – более того, они стали пионерами новых форм комплексного социального анализа, который выявлял, как системы гегемонии пересекаются и «сцепляются», – в то же время они делали акцент на глубоко личном происхождении их приверженности своему делу, а также на своей уникальной субъектной позиции как темнокожих лесбиянок. Как выразились три участницы, Демита Фрейзер, Барбара Смит и сестра-близнец Барбары, Беверли, в главном теоретическом заявлении «Коллектива»: «Мы понимаем, что единственные люди, которые беспокоятся о нас настолько, чтобы последовательно добиваться нашего освобождения, – это мы сами». Эти слова перекликаются с сентиментом, который Виттман выразил в отношении мужчин-геев. Хотя проблемы расы, класса, пола и сексуальной ориентации охватывают общие сферы, то есть ни одно из подобных движений не может рассматриваться изолированно от других, ядром активности и мотивации «Коллектива реки Комбахи» на тот момент была «здоровая любовь к себе, [своим] сестрам и [своему] сообществу». В одном из ключевых отрывков авторы подчеркивают и обосновывают свою обращенность вглубь самих себя, отмечая: «Эта сосредоточенность на собственном угнетении воплощается в концепции политики идентичности. Мы считаем, что самая основательная и потенциально самая радикальная политика исходит непосредственно из нашей собственной идентичности, а не из стремления покончить с угнетением кого-то другого»56.

Эти слова, по-видимому, являются первой явной ссылкой на «политику идентичности» как таковую, хотя подобные сентименты, безусловно, имеют более глубокие корни, особенно в движениях темнокожих националистов и Black Power с их открытыми призывами к самоопределению, самосознанию и любви к себе. Как выразились Стоукли Кармайкл и Чарльз В. Хэмилтон в манифесте 1967 года «Власть черных. Политика освобождения», «наша базовая потребность – отвоевать нашу историю и нашу идентичность у того, что следует называть культурным терроризмом». Лозунг «черная гордость» и утверждение «быть черным – красиво» были направлены на преодоление многовекового интернализованного угнетения и на возвращение полного достоинства, самостоятельности и уважения тех, кого объединяет общий опыт.

Аналогичные сентименты отразились в тезисах о «гордости геев» – «Скажи это громко и гордо!» – ив феминистских возгласах «Женщины, объединяйтесь!» и «Сестринство – сила». Новые вариации этих тезисов вскоре появились среди растущего числа групп, отстаивающих свою идентичность в американском обществе. Большинство из них состояли в нем задолго до этого или – как темнокожие, латиноамериканцы и коренные жители – вообще с момента его возникновения, но теперь они обращали на себя внимание с усиливающимся самосознанием и самоутверждением. Хотя тезисы об идентичности были неизбежно разнообразны, из столкновения множества голосов выделилось одно слово, которое привело к определенному напряжению в понимании равенства и, в конечном счете, к переоценке его значения. Этим словом было «различие».

Понятие различия едва ли было чуждо дискуссиям о равенстве. Однако долгое время оно служило способом оправдания исключения из круга равных. Как обстоятельно доказывала Симона де Бовуар, сексуальные различия являются базисом, на основании которого женщин классифицируют и считают «другими» по отношению к якобы универсальной мужской норме. Мощное течение европейской философии XX века, к которому Бовуар присоединилась через своего любовника и давнего друга Жан-Поля Сартра, с помощью того же анализа показывало, что расизм и антисемитизм функционируют схожим образом. Различие, будь то на основе религии, пола, расы, касты, класса, достоинства, сексуальной ориентации, предполагаемого наличия разума или какой-либо другой определяющей характеристики, чаще всего приписывалось для того, чтобы заклеймить тех, кто считался в чем-то не похожим, и установить отношения превосходства и неполноценности57.

Во многом именно по этой причине исключенные из социума группы, особенно начиная с XVIII века, как правило, вели борьбу за равенство, ссылаясь на сходство и подобие. Различия между мужчинами и женщинами, утверждали феминистки первой волны, незначительны и поверхностны, особенно в том, что касается способностей и склонностей, необходимых для участия в политической и профессиональной сферах. Потребовалось многократное подтверждение этого тезиса, чтобы бросить вызов грозному аппарату закона, науки и устоявшихся предрассудков, используемых для оправдания фундаментальных разграничений (и формального неравенства) между мужчинами и женщинами.

Во многом так же обстояли дела и с попытками противостоять возмутительным разграничениям, основанным на этнической и расовой принадлежности. В известном тексте темнокожего аболициониста Дэвида Уокера «Обращение к цветным гражданам мира» 1829 года ставился простой вопрос: «Разве мы не люди?» Тот же вопрос относился к «индейцам Северной и Южной Америки, грекам, ирландцам… евреям… в общем, ко всем жителям земли», – писал Уокер. Как и многие христианские аболиционисты, он обосновывал фундаментальное подобие человеческих существ доводами моногенизма. Но только после Второй мировой войны, когда ученые смогли дискредитировать расовые таксономии, разрабатываемые с XVIII века, и подорвать основы евгеники и научного расизма, эти универсалистские утверждения обрели научную силу. Со временем исследователи лишили саму категорию «расы» научной обоснованности и легитимности, хотя простые предрассудки оказались более устойчивыми58.

Акции протеста, как и параллельные усилия по подрыву научного авторитета сексизма, были, тем не менее, важны. Они придали дополнительную силу посланию проводника социального евангелия Мартина Лютера Кинга – младшего, который проповедовал идею всеобщего человеческого равенства, опираясь на христианские принципы. Различия в семье человечества и между отдельными людьми, каждый из которых уникален, не имеют никакого значения, утверждал он. Фиксироваться на них – значит признать медленные темпы прогресса и несовершенство перспективы детей Божьих. Но Кинг предрекал, что наступит день, когда «все, кто зарабатывает себе на хлеб насущный, станут единым целым – им не придется задумываться о своей обособленности как негров, евреев, итальянцев или о каких-либо других различиях». Это стало бы «полным воплощением американской мечты», и он видел ее на горизонте. «Я убежден, что мы